"Между скал, где века назад
был Петербург, ночами бродил серохоботый
мамонт"... Строка, вырванная из рассказа Е.
Замятина "Пещера", строка, оставшаяся где-то
внутри, когда книга была уже прочитана и закрыта.
"Века назад был Петербург"... Так четкими
штрихами автор рисует мистическую картину ночи.
Ночи с вымершими улицами, обледеневшими домами, с
завывающим ветром. Когда была эта ночь? В 1920
году... В двадцатом? Перечитаем первые два абзаца.
"Ледники... черные, чем-то
похожие на дома, скалы; в скалах пещеры... И надо
покрепче стиснуть зубы, чтоб не стучали; и надо
щепать дерево каменным топором... Завернутые в
шкуры, в пальто, в одеяла, в лохмотья, пещерные
люди отступали из пещеры в пещеру"... Это
происходит не в двадцатых, не в сороковых, не
"вчера", а зимой. Да, действие происходит
зимой, в ледяную пустыню превращается Петербург
в такие холодные и голодные зимы, когда мысль о
еде и тепле порабощает, убивает...
Герои рассказа - Мартин
Мартиныч (вы вслушайтесь: не Мартын Мартыныч, а
Март - солнечный зайчик на обледенелой стене) и
Маша. Она больна, ее уже почти нет. Маша... Нежная,
добрая, любящая, и …голос - мы видим-слышим ее.
Вдруг "ножом по стеклу" - "плоская,
бумажная" Маша. Замятин рисует ее портрет
звуками-символами. Для каждого героя здесь свои
символы. "Глиняный" - выбирает автор для
Мартина Мартиныча, и чувствуется что-то теплое,
милое, родное в его "глиняной улыбке" и
что-то хрупкое. Стук топора, и Март расколот. Он
сидит и слышит, как колют дрова внизу, у соседей.
Эта сцена ощущается почти физически, кожей. Дрова
- его постоянная мысль, дрова для Машиного
"завтра". Чувствуется, как пульсирует кровь
под "обледеневшей мозговой коркой". Вот он,
замятинский шедевр, шедевр звукописи: "Где бы
дров - где бы дров - где бы дров!" Сливаются
глухие удары топора с ударами сердца, птица-мысль
"бестолково, слепо тукается в потолок, в
стекла, в стены".
И Мартин Мартиныч старается
победить в себе эту мысль, победить самого себя -
пещерного. Он стягивается узлом до предела
натянутых нервов. Здесь опять Замятин создает
удивительно звучащий образ - "туже узел, еще
туже!" - словно плачет струна под безжалостным
смычком... Струна рвется: "Запустил руку в
дрова... полено, четвертое, пятое, под пальто, за
пояс, в ведро - хлопнул дверью и вверх - огромными,
звериными скачками"... Рвется струна …
Почему же крадет
Мартин Мартиныч дрова? Нет, я имею в виду не Машу,
не именины. Это ясно, что ради нее. Но, почему
крадет? Ведь есть же "стульчики, шкафчики"…
Есть же рояль, ноты, письма - но это свято, это
память о прошлом счастье, о жизни. Но почему же
нельзя пожертвовать прошлым ради счастья
будущего? Уже читавшие рассказ ответят
замятинским: "завтра" - непонятно в пещере;
только через века будут знать "завтра",
"послезавтра". Нет, не понимаю, не могу
понять! Как же можно жить без веры? Как же?.. Как же
в сорок втором они жили, сжигая, кидая в печь
книги, фотографии, письма?!
Стоп, я не о том сейчас. Но
главное слово уже произнесено - печь. У Замятина
печь - бог, "коротконогий, ржаворыжий". Он
пожирает надежды, душу, самого человека вместе в
дровами, с "бессмертными, горькими, нежными,
желтыми, белыми, голубыми словами"... Герой
украл, и теперь можно жечь все, конец уже
неотвратим, мы понимаем, что стоит за этим: "Все
сжег - я все сжег - все..." Я не хочу говорить о
том, что происходило в душе Мартина Мартиныча.
Трагедия интеллигенции в России XX века - слишком
глубокая и непостижимая тема. Никто не сумеет
сказать об этом "в двух словах", да и зачем?
Иное дело - атмосфера рассказа.
Почему-то, когда я читала "Пещеру", у меня
перед глазами вставали картины блокадного
Ленинграда. Холод, "пять любовно, добела
вымытых картошек", чугунная печка, болезнь,
отчаянье, жестокость окружающих - все слишком
похоже на зарисовку из сорок второго, слишком
близко одно к другому, и как-то стерта граница.
Лишь "1920" в конце рассказа возвращает нас в
послереволюционный Петербург... Может быть, такое
родство почувствовала одна я, а может, такой
размытостью временных рамок автор попытался
дать вечную жизнь своим героям. Ведь пока жива в
России интеллигенция (жива ли? нет, жива!), пока
есть понятие о совести, пока бьются верные,
добрые сердца, будут жить герои "Пещеры".
Жил, мучился и в сорок втором такой Мартин
Мартиныч, решая свое "красть" или не "не
красть". И была такая Маша, просила яд "так же
просто, как просила чаю"... И сейчас, наверное,
тоже есть...
Замятин (вспоминаю роман
"Мы") всегда хотел заглянуть в будущее... В
своей "Пещере" он оставляет финал открытым,
хотя мы может все представить... Они проиграли, но
испытываешь уважение к этим сильным натурам,
ведь благороднейшим поступком любящего человека
было - откликнуться на Машину просьбу, подумать
не о себе, позволить ей (раз выбор - одному из
двоих)... умереть, не мучаясь больше. А самому -
уйти. Уйти туда, где "века назад был
Петербург", где бродит "мамонтейший
мамонт" - символ первобытного, сдавливающего,
жестокого мира.
|
