|
Геннадий КРАСУХИН
Милость или правосудие?
Э тот вопрос о действиях властителя в отношении
своих подданных занимал Пушкина
на протяжении всего его творчества. Дитя эпохи
Просвещения, он писал в 1817 году
в оде «Вольность»:
Владыки! вам венец и трон
Даёт Закон, а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вечный выше вас Закон.
Но с особенной актуальностью этот вопрос встал
перед ним после утверждённого
Николаем смертного приговора пяти декабристам.
Дело в том, что в официальном
российском законодательстве не было такого
наказания, как смертная казнь.
Утверждая приговор, царь нарушал законы. Впрочем,
и сам Николай, и его юристы
считали это не насилием над законом, а
чрезвычайным одноразовым исключением из
правил, адекватным экстремистским действиям
бунтовщиков, убивших
генерал-губернатора Петербурга и собиравшихся
убить царя. Другое дело, что
Николай мог казнить своих врагов и не нарушая
закона даже в виде исключения.
Лишив бунтовщиков дворянства, он мог приговорить
их как обычных простолюдинов к
порке шпицрутенами, как это он сделал с двумя
евреями, преодолевшими в 1827 году
карантинные преграды и схваченными после
тайного их перехода реки Прут. На
донесении графа Палена, который требовал для
нарушителей смертной казни, Николай
начертал: “Виновных прогнать сквозь тысячу
человек 12 раз. Слава Богу, смертной
казни у нас не бывало и не мне её вводить”.
“Не бывало”! Николай пишет это в октябре 1827 года,
словно забывая о пяти
повешенных на Голодае полтора года назад. А
скорее всего, не принимая этот факт
во внимание: он ведь не правило, он — исключение
из правил, а царю важно было
донести до сознания подданных, что он правит в
строгом соответствии с
действующим законодательством.
И Пушкину было важно донести до сознания
читателей, что властитель должен
править в соответствии с действующим
законодательством.
Эта мысль красной нитью проходит через всю его
стихотворную повесть «Анджело»
(1833), где обстоятельно описаны беды, обрушившиеся
на государство “предоброго”
властителя Дука, и когда он правил, прощая своих
сограждан — нарушая этим
законы:
Сам ясно видел он,
Что хуже дедушек с дня на день были внуки,
Что грудь кормилицы ребёнок уж кусал,
Что правосудие сидело сложа руки
И по носу его ленивый не щелкал, —
и когда, убедившись в этом, он передал власть
наместнику Анджело,
восстановившему все законы, которые нашёл “в
громаде уложенья”, в том числе и
архаичный, бесчеловечный, который сам же и
нарушил, запятнав этим свою
безупречную репутацию.
Короче, долгий и нелёгкий путь предстояло пройти
Дуку, чтобы набраться
законодательной мудрости и начать править,
опираясь на законы.
А «Капитанская дочка»? Роман, в котором герою
патронируют и в котором героя
последовательно спасают от петли и от неволи два
правящих антагониста —
самозванец Пугачёв и императрица Екатерина?
Чем они отличаются друг от друга, почему, не
заглядывая в исторические
источники, читая только текст пушкинского
романа, мы с уверенностью можем
сказать, что Пугачёв выдаёт себя за правителя, а
Екатерина — законная российская
императрица?
Конечно, не потому, что простонародные герои
романа простодушно принимают
татуировку на теле Пугачёва за царские атрибуты:
“...в бане, слышно, показывал
царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый
орёл, величиною с пятак, а на
другой персона его”. В конце концов, никогда не
видевшая императрицу Марья
Ивановна не опознаёт её по внешнему виду: “Она
была в белом утреннем платье, в
ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет
сорок. Лицо её, полное и румяное,
выражало важность и спокойствие, а голубые глаза
и лёгкая улыбка имели прелесть
неизъяснимую”. Но вот — реакция каждого из них
на заступничество за Гринёва.
Савельич — Пугачёву: “Отец родной!.. Что тебе в
смерти барского дитяти? Отпусти
его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и
страха ради вели повесить хоть
меня старика!”
“Пугачёв дал знак, и меня тотчас развязали и
оставили”.
Марья Ивановна — не опознанной ею Екатерине: “Я
приехала просить милости, а не
правосудия... Я дочь капитана Миронова”. “Марья
Ивановна вынула из кармана
сложенную бумагу и подала её незнакомой своей
покровительнице, которая стала
читать её про себя”.
“— Вы просите за Гринёва? — сказала дама с
холодным видом. — Императрица не
может его простить. Он пристал к самозванцу не из
невежества и легковерия, но
как безнравственный и вредный негодяй”.
То есть в отличие от Пугачёва императрица не
милует Гринёва, не проявляет к нему
той милости, о которой просит её Марья Ивановна.
Я оставляю в стороне сейчас причины, по которым
Пугачёв помиловал Гринёва и по
которым он и в дальнейшем будет ему
покровительствовать. Обращу внимание
читателя на собственное заявление самозванца:
“Казнить так казнить, жаловать так
жаловать: таков мой обычай”. Иными словами, что
хочу, то и делаю, и никто мне в
этом не указ!
Но истинный правитель, по мысли Пушкина, творит
не произвол, а правосудие. Вот
почему просить у Екатерины, даже симпатизирующей
просителю, “милости, а не
правосудия” — дело безнадёжное. Она приняла
решение не прежде, чем внимательно
выслушав Марью Ивановну и вникнув в сложную,
запутанную историю Гринёва:
“Я рада, что могла сдержать вам своё слово и
исполнить вашу просьбу. Дело ваше
кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха”.
Итак, уже сама по себе опора на правосудие
отличает истинного правителя от
ложного, убеждённого, что закон писан не для него.
А то, что отчасти в этом был
убеждён и Николай I, может, на мой взгляд, пролить
дополнительный свет на
напряжённые отношения Пушкина с царём.
Оригинал
статьи находится на сайте "Первое сентября" |
|
