|
Гурулева Ирина
СКАЗКА, ПРИТЧА, ЛЕГЕНДА
КАК ОТРАЖЕНИЕ ИДЕЙ ВРЕМЕНИ
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
XIX — НАЧАЛА XX ВЕКОВ
Вступление
Очень многие русские писатели включали в свои
произведения вставные
рассказы, или так называемые «тексты в текстах».
Подобно часто
встречающимся в литературе снам, сказки, повести,
легенды, притчи,
включаемые в повествование, во многом раскрывают
суть самих произведений,
отвечают на их основные вопросы, разрешают или,
наоборот, создают
конфликты. Однако очень важным является отличие
данных сюжетов от снов,
которые часто также являются сюжетно
законченными произведениями. Это
отличие состоит в том, что «тексты в текстах»
преподносятся именно
определенными героями или самим автором и,
следовательно, персонажи,
живущие во вставных сюжетах, несут в себе мысли,
теории и мироощущение
рассказчика. Общим для всех таких сюжетов
является стремление героя
донести эти мысли до слушателя, заставить его
проникнуться своей идеей.
Рассказчик сам направляет слушателя по пути
развития конфликта, задает ему
вопросы, дает свои варианты ответа на них.
Задача моей работы — проследить развитие
вставных сюжетов, изменение их
центральных образов с течением времени на
примере нескольких произведений
русской литературы XIX — начала XX в. в.: повести
«Капитанская дочка» А.
С. Пушкина (1836 г.), поэмы «Мертвые души» Н. В. Гоголя
(1842 г.), романа
«Преступление и наказание» (1866г.) и «Братья
Карамазовы»(1889—1890 гг.)
Ф. М. Достоевского, рассказа «Холстомер» Л. Н.
Толстого (1885 г.),
рассказа «Старуха Изергиль» М. Горького (1894 г.),
пьесы «Чайка» А. П.
Чехова (1896 г.) и пьесы «На дне» М. Горького (1902 г.).
Кроме того, в
своей работе я обратилась к статье Вл. Соловьева
«Три разговора о войне,
прогрессе и конце всемирной истории, со
включением краткой повести об
Антихристе» (1899—1900 гг.). Мне кажется, что по этим
произведениям можно
проследить не только трансформацию самих
вставных сюжетов, но и уловить
суть основных вопросов, затрагивавшихся в
литературе той или иной эпохи.
Кроме того, эти произведения являются очень
яркими и показательными для
того или иного периода, их герои зачастую
становились героями своего
времени, и вставные сюжеты тоже показательны,
целостны.
Авторы называют вставные сюжеты сказками,
притчами, легендами. Эти
определения заранее задают особый характер
повествованию. Например,
рассказываемая притча, в основе которой лежит
мораль, заставляет героя
делать выводы из своих поступков, направлять их в
определенное русло.
Сказка обычно насыщена яркими, динамичными
образами, каждый из которых во
многом аллегоричен. Часто возникающие в сказках
образы животных или
каких-либо мифических существ скрывают за собой
определенный тип человека
или его качества. Обычно герой сказки «окрашен» в
один цвет и является
показательным образом того или иного явления.
Повесть, в названии которой нет сказочного
элемента, предполагает рассказ
достаточно реальный, менее яркий, чем сказка, и не
наполненный волшебными
образами.
Легенда чаще всего уводит нас в глубь веков; это
таинственное
повествование, в котором автор пытается
объяснить какое-либо явление,
ответить на волнующий ее вопрос
Таковы основные формы, которые принимают
вставные сюжеты. Однако иногда
они преподносятся по-другому. Например, в пьесе
«Чайка» А. П. Чехова роль
«текста в тексте» играет поставленная Треплевым
пьеса. Форма пьесы
обуславливает наличие конфликта, который и будет
развиваться. Кроме того,
вставные рассказы — это сюжет Тригорина о чайке,
повествование Дорна о
Генуе, сюжет Сорина о «человеке, который хотел».
Эти вставные рассказы
являются именно сюжетами, краткими набросками,
иллюстрациями к
неосуществленной жизни героев.
В рассказе Л. Н. Толстого «Холстомер» вставные
сюжеты возникают в
воспоминаниях — как оценка жизни героев, взгляд
на них со стороны.
Обзор литературы
В посвященной теме моего исследования научной
литературе авторы
затрагивают роль вставных сюжетов в композиции
того или иного
произведения. Общим для всех этих работ было
утверждение, что сказки,
мифы, легенды, включенные в сюжет тех или иных
произведений, являются
наиболее яркими, кульминационными моментами
повествования и должны
рассматриваться именно так, а не ставиться на
второй план.
Это можно сказать, например, о калмыцкой сказке,
рассказываемой Пугачевым
в повести «Капитанская дочка» А. С. Пушкина. Я
ознакомилась с книгой Г. П.
Макогоненко «"Капитанская дочка" Пушкина»1
и с книгой М. И. Гиллельсона и
И. Б. Мушиной «Повесть А. С. Пушкина
"Капитанская дочка"»2, и эти авторы,
говоря о роли сказки, пишут: «Сказка —
кульминация идейного спора между
Пугачевым и его оппонентом <Гриневым>»
(Гиллельсон М. И., Мушина И. Б.);
«Эпизод со сказкой — кульминация в раскрытии
образа Пугачева» (Макогоненко
Г. П.).
Более всего мне близок взгляд Макогоненко,
который видит в сказке
изложение взгляда Пугачева на жизнь и ее смысл,
который для Пугачева, как
пишет автор, состоит в «свободе распоряжаться
своей жизнью».
В работе Гиллельсона и Мушиной много идей, схожих
с идеями Макогоненко, но
в своих работах они уделяют большое внимание
социальному аспекту сказки и
ее глубинному смыслу.
Меня заинтересовали две работы, посвященные
поэме Н. В. Гоголя «Мертвые
души» и роли включенной в нее «Повести о капитане
Копейкине». Это статья
Ю. М. Лотмана «Пушкин и Повесть о капитане
Копейкине»3 и комментарии к
поэме «Мертвые души» Е. С. Смирновой-Чикиной4.
Статья Лотмана особенно интересна тем, что в ней
много говорится о связях
между Чичиковым и капитаном Копейкиным. Автор
проводит анализ тех
ассоциаций, которые появляются у него в связи с
образом Чичикова, и тех,
которые явно слышатся в тексте (это и
романтический разбойник — «вроде
Ринальд Ринальдина», как говорит «дама, приятная
во всех отношениях», и
Наполеон, и фальшивомонетчик, и Германн из
«Пиковой дамы» Пушкина). Лотман
находит прообразы капитана Копейкина. Это герой
народных песен вор
Копейкин, прототипом которого являлся некий
Копекников, инвалид
Отечественный войны 1812 г. Ему отказал в помощи
Аракчеев, после чего он
стал, как говорили, разбойником. Это и Федор Орлов
— реальное лицо,
человек, который был инвалидом той же войны.
Лотман считает, что «синтез и
пародийное измельчание этих образов порождают
"героя копейки" Чичикова».
Смирнова-Чикина в своих комментариях к поэме
«Мертвые души» рассматривает
Копейкина как единственного задуманного Гоголем
положительного персонажа
первой части своего произведения. Автор пишет,
что Гоголь хотел сделать
это, чтобы «оправдать ее <поэмы> жанр, поэтому
и предваряет
рассказчик-почтмейстер повесть словами о том,
что "это, впрочем, если
рассказать, выйдет презанимательная для
какого-нибудь писателя в некотором
роде целая поэма"». Кроме того, автор уделяет
внимание рассматриваемой и в
моей работе роли контрастов, противопоставлений
в композиции повести. Она
говорит, что это «способствует углублению
сатирического смысла повести».
Смирнова-Чикина обращает внимание на то, как
Гоголь противопоставляет
богатству Петербурга, роскоши его улиц нищету
Копейкина.
Размышляя над притчей о Лазаре, которую читает
Соня Раскольникову в романе
Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», я
обратилась к комментариям
С. В. Белова5. Автор обращает внимание на то, что
количество дней,
прошедших со смерти Лазаря, равно количеству
дней, прошедших с момента
убийства, и упоминает еще несколько подобных
аналогий. Например, связь
между склепом, где лежал умерший Лазарь, и
комнатой Раскольникова, похожей
на гроб. Автор интересно рассуждает о связи
притчи с сюжетом романа и
приходит к выводу, что ее появление абсолютно
закономерно и несет в себе
глубокий смысл. Проведя все эти параллели, он
говорит, что «существование
слова и создаваемого им образа одновременно в
двух стилевых планах —
текущего и вечного — становится явным». Эти
размышления очень помогли мне
в работе и навели на некоторые мысли
относительно притчи и ее роли в
романе, о чем будет подробней сказано во второй
части моего исследования.
Как дополнительный материал для анализа
рассказа «Холстомер» Л. Н.
Толстого я использовала книгу Н. К. Гудзия: «Лев
Толстой».6 Автор особое
внимание уделяет тому, что Холстомер сам
является рассказчиком. Ему очень
важен тот факт, что «Поведение и поступки хозяев,
поочередно владевших
Холстомером, расцениваются и осмысливаются им
самим». Гудзий трактует
взгляд героя Толстого на жизнь, отмечая, что ему
«представляется
бессмысленным и противоречивым институт
собственности, который самим же
собственникам не приносит никакого добра».
Людскую жизнь автор называет
«постыдной и жалкой».
Я планировала прокомментировать несколько
источников, посвященных роли
Легенды о Великом Инквизиторе в романе Ф. М.
Достоевского «Братья
Карамазовы», но, рассмотрев некоторые из
возможных (например, статью,
посвященную роману «Братья Карамазовы» из книги
Н. Я. Берковского «О
русской литературе»; статью В. А. Котельникова из
учебного пособия для
педагогических институтов «История русской
литературы XIX в.»; также
работу А. Л. Бокшицкого «Откровение Ивана
Карамазова»), я выбрала один —
это статья В. В. Розанова «Легенда о Великом
Инквизиторе Ф. М.
Достоевского»7, включенная в его книгу «Мысли о
литературе». Взгляд
Розанова показался мне наиболее полным и точным.
Автор справедливо считает
«Легенду...» душой всего произведения, в которой
«схоронена заветная мысль
писателя», и без нее, по его мнению, не были бы
написаны все блестящие
произведения Достоевского, по крайней мере их
центральные и самые сильные
фрагменты. Важнейшая задача всей жизни
Достоевского, как считает Розанов,
должна была осуществиться во второй части
романа. В преддверии к ней, как
считает он, стояла именно «Легенда...», и
выполнена она «с широтой замысла
и с глубиной понимания, которые не имеют себе
ничего подобного как в нашей
литературе, так и в других». Обращаясь к идее
«Легенды...», автор говорит
о том, что откровения с неба, дары свободы, истины
и нравственного подвига
«отстраняются, как тягостное, как излишнее для
человека», так как более
всего люди нуждаются в покое. Именно поэтому
просит Инквизитор Иисуса
уйти, поняв, что человечество придет в ужас, если
узнает, что великая
истина, во имя которой оно устраивало свою жизнь,
на самом деле ничтожна и
что на свете и вовсе нет никакой истины, «кроме
той, что спасаться
все-таки нужно и спасаться нечем». Идеей
окончательного устроения судеб
человека называет Розанов «Легенду о Великом
Инквизиторе».
Весьма интересную аналогию с образом Алеши
проводит автор в своей статье.
Он находит ее в живописи — в образе Иисуса на
картине Иванова «Явление
Христа народу». Его привлекла фигура, «также
далекая, но уже идущая, пока
незаметная среди других, ближе стоящих лиц, и,
однако, уже центральная и
господствующая над ними». Эта параллель, как мне
кажется, достаточно
точна. Образ Христа в картине рассматривался
Ивановым как символ добра,
душевной чистоты, высшей справедливости, и
именно таким предстает пред
нами в романе Достоевского Алеша. На картине над
головой Христа нет нимба
и отсутствуют другие атрибуты его божественного
происхождения —
следовательно, он более человечен. Фигура Иисуса
не так далека, но она
словно помещена в какое-то особое пространство,
отчего он кажется
удаленным от всех на огромное, даже
непреодолимое расстояние. Люди стоят
словно у какой-то черты, за которой — вечность, и
в этой вечности Иисус
одинок. Алеша, в котором Достоевский пытался
изобразить гармоничного
героя, также одинок перед лицом окружающего его
мрачного, равнодушного
мира, который далек от Алеши, как далеки от Христа
на картине Иванова все
люди.
В качестве дополнительного материала для работы
над «Легендой о Великом
Инквизиторе» я изучила статью Вл. Соловьева «Три
разговора о войне,
прогрессе и конце всемирной истории, со
включением краткой повести об
Антихристе».8 Идеи этой статьи во многом
перекликаются с идеями
«Легенды...». Подробно об этом я говорю в основной
части своей работы.
Книгу Э. И. Бабаян «Ранний Горький. У идейных
истоков творчества»9 я
изучала в связи с идеями одного из ранних
рассказов М. Горького «Старуха
Изергиль» и включенных в него сказок о Данко и
Ларре. И Данко и Ларру
автор расценивает как потенциальных героев, но
проклятие последнего автор
связывает с тем, что у него не было самого
необходимого качества — доброты
во имя людей. «Как человек "вне людей" — не
человек, так и герой "вне
подвига" — не герой» — такова основная мысль
автора.
В сборник «Русский романтизм (учебное пособие
для филологических
специальностей университета и педагогических
институтов)» включена статья
проф. Н. Гуляева «Романтические искания молодого
Горького»10. Легендам о
Данко и Ларре в ней уделено не очень много места,
но все же некоторые
соображения ее автора достаточно интересны.
Взгляд на Данко как на героя,
«стоящего вне действительности, вне ее влияний»,
очень созвучен с моими
представлениями об этом персонаже.
В свей работе я касалась комедии А. П. Чехова
«Чайка». Вставным сюжетом в
ней является пьеса Треплева, которую пытается
исполнить Нина. О смысле
этой пьесы и ее образа — образа «мировой души» —
рассуждает в своей статье
«Провал», посвященной загадкам чеховской
«Чайки», В. Я. Лакшин11. Он
говорит о «пророческом смысле» пьесы Треплева, с
чем я абсолютно согласна.
Автор говорит о развитии образа «мировой души»,
которая сначала выглядит
как «красивая, но декламационная и смутная
фантазия», а затем, в четвертом
действии, в рассуждениях Дорна, приобретает иной
смысл — находясь, по
словам Лакшина, «в вечной борьбе с дьяволом», она
выражает собой мечту о
духовном братстве и единстве всего человечества.
В своей работе я размышляю о «сюжетах в сюжете» в
пьесе М. Горького «На
дне». В связи с этой пьесой я прочитала книгу Ю.
Юзовского «"На дне"
Горького. Идеи и образы»12 Рассказ Луки о
«праведной земле» автор считает
полным раскрытием философии этого героя, которую
можно, по сути, выразить
как ложь во спасение. Интересен взгляд автора на
Луку, для которого, по
его мнению, служит утешением вера других людей в
то, что, возможно, и не
существует вовсе.
Работа над всеми этими источниками помогла мне
утвердиться или усомниться
в моих собственных выводах. Читая работы
некоторых авторов, например
Смирновой-Чикиной, я открывала для себя новые
подходы к рассматриваемым
вопросам. Проведенный мной анализ позволил мне
создать некую базу для
конкретной работы над художественными
произведениями в аспекте заявленной
темы.
«Тексты в текстах» и нравственная проблематика
произведений русской литературы
XIX — начала XX веков
В повести «Капитанская дочка» А. С. Пушкина
вставным сюжетом является
калмыцкая сказка, которую рассказывает Гриневу
Пугачев. Сказка эта
коротка, но, как говорит Гринев, «затейлива».
Сюжет этой сказки — об орле
и вороне, ведущих разговор о жизни, — Пугачев
помнит с детства, с тех пор
как ее «рассказывала старая калмычка»; пронеся
ее через свою жизнь, он
сделал ее центральную фразу своим кредо: «Чем
триста лет питаться падалью,
лучше раз напиться живой кровью, а там что бог
даст!» Основным вопросом
сказки является вопрос о смысле жизни, ее цели и
цене. По мнению Пугачева,
один миг короткой, но ценной в его понимании
жизни стоит долгой, но
бесполезной. Гринев, однако, не соглашается с ним,
так как, по его мнению,
то, что делает в своей жизни Пугачев, не является
ценным. «Жить убийством
и разбоем значит, по мне, клевать мертвечину», —
говорит Гринев. В
поступках Пугачева нет, как кажется его спутнику,
того, за что стоило бы
отдать жизнь.
Сказка появляется в повествовании в тот момент,
когда Пугачев и Гринев
едут в Белогорскую крепость за Машей. Гринев
взволнован, он боится за нее:
«Легко можно себе представить, что чувствовал я в
эту минуту. Через
несколько часов должен я был увидеться с той,
которую почитал уже для меня
потерянною. <...> Я думал также и о том человеке,
в чьих руках находилась
моя судьба...» Гринев не знает Пугачева, его душу,
и сказка словно
открывает и Гриневу, и читателям внутренний мир
лжецаря. В пути герои
ведут разговор. Пугачев хвалится своими
победами, гордится собой. Гринев
пытается убедить его сойти с пути разбоя,
«прибегнуть к милосердию
государыни». И именно в этот момент, после слов о
том, что ему поздно
каяться, «с каким-то диким вдохновением»
рассказывает Пугачев свою сказку.
Спор Пугачева и Гринева по поводу сказки не
окончен. На реплику Гринева
Пугачев «ничего не ответил», и «оба замолчали,
погрузясь каждый в свои
размышления». Автор словно бы дает читателю
самому сделать для себя выводы
о цене жизни и ее цели.
Кроме того, именно в сказке, как я говорила во
вступлении, образы особенно
ярки и в каждом из них акцентируется какое-либо
явление. В этой сказке в
одном образе выражается идеология Пугачева.
«Повесть о капитане Копейкине» из поэмы «Мертвые
души» Н. В. Гоголя задает
уже иные вопросы. Основная проблема этой
вставной повести — человек и его
место в обществе, конфликт с ним; само общество,
его недостатки,
ничтожность «маленьких людей» перед высшими
лицами государства и их
беззаконием. Сюжет повести таков: капитан
Копейкин, участник Отечественной
войны 1812 г., потерявший в сражениях руку и ногу,
после тщетных попыток
добиться помощи в вышестоящих инстанциях,
становится атаманом разбойничьей
шайки. Все повествование построено на контрастах
между пышностью
Петербурга, богатством его обитателей и нищетой
Копейкина, поселившегося в
убогом трактире.
«Повесть о капитане Копейкине», на первый взгляд
мало связанная с сюжетом
поэмы, имеет большое значение для понимания
внутреннего мира всего
произведения. Сам Гоголь, после того как
«Повесть...» была исключена
цензурой из поэмы, писал следующее: «Эпизод
Копейкина для меня очень
нужный, более даже, нежели думают они
<цензоры>», «Это — одно из лучших
мест в поэме, и без него — прореха, которую я
ничем не в силах заплатать и
зашить». Чем же был так ценен автору этот
вставной сюжет? Именно
«Повесть...», включенная в предпоследнюю главу
первого тома поэмы,
завершает написание картины современного Гоголю
общества — картины,
изображающей все его пороки, обличающей всех
чиновников, вплоть до высших
слоев, в беззаконии и безделии. В этих описаниях
на смену знакомой
авторской иронии приходит сарказм. Именно в этом
эпизоде, как мне кажется,
Гоголь наиболее ярко и эмоционально высказывает
свое отношение к людям и
окружающей их среде. Рассказывая историю
Копейкина, автор много раз
подчеркивает с сарказмом свое презрительное
отношение к чиновникам и,
намеренно сгущая краски, описывает положение
Копейкина: «Копейкин мой
встащился кое-как с своей деревяшкой в приемную,
прижался там в уголку
себе, чтобы не толкнуть локтем, можете себе
представить, какую-нибудь
Америку или Индию — раззолоченную, понимаете,
фарфоровую вазу эдакую».
Особую роль играют постоянно вставляемые
рассказчиком-почтмейстером слова
«понимаете», «можете себе представить».
Употребляемые им с целью показать
почтение по отношению к вельможам, они, наоборот,
приобретают форму
насмешки: «Ну, разумеется, что он настоялся там
вдоволь, потому что,
можете представить себе, пришел еще в такое
время, когда генерал, в
некотором роде, едва поднялся с постели и
камердинер, может быть, поднес
ему какую-нибудь серебряную лоханку для разных,
понимаете, умываний
эдаких». Проблемы Копейкина не интересуют
генерала: «Вельможе, понимаете,
сделалось уже досадно. В самом деле: тут со всех
сторон генералы ожидают
решений, приказаний; дела, так сказать, важные,
государственные, требующие
самоскорейшего исполнения, <...> а тут еще
привязался сбоку неотвязчивый
черт. "Извините, говорит, мне некогда... меня
дела ждут поважнее ваших"».
По мнению вельможи, такое отношение оправдано,
так как он «генерал-аншеф»,
а это — «какой — нибудь капитан Копейкин:
девяносто рублей и нуль!»
Благодаря тому что этот эпизод, как мне кажется,
был наиболее
прочувствован автором, он является кульминацией
первого тома поэмы. Не
нужно говорить о силе, с которой написан этот
эпизод, — ее наличие
подтверждается тем, что его тема даже сейчас,
спустя полтора века,
остается острой и актуальной.
«Повесть...» появляется в поэме в тот момент,
когда высшее общество города
N, собравшись вместе, гадает о том, кто же такой на
самом деле Чичиков.
Высказывается много предположений — и
разбойник, и фальшивомонетчик, и
Наполеон... Хотя мысль почтмейстера о том, что
Чичиков и Копейкин — одно
лицо, была отвергнута, мы можем увидеть параллель
между их образами. Ее
можно заметить, хотя бы обратив внимание на то,
какую роль играет слово
«копейка» в рассказе о жизни Чичикова. Еще в
детстве отец, наставляя его,
говорил: «...больше всего береги и копи копейку,
эта вещь надежнее всего
на свете <...> Все сделаешь и все прошибешь на
свете копейкой». Сам отец,
как выясняется, «был сведущ только в совете
копить копейку, а сам накопил
ее немного», но в Чичикове оказался «большой ум
со стороны практической».
Таким образом, мы видим, что в Чичикова и
Копейкина заложен один и тот же
образ — копейки.
Связь между их образами можно также, как это ни
кажется странным, найти в
их противоположности друг другу. Их личности,
судьбы, положение настолько
непохожи, что они, стоя на разных концах все же
общего для всех смертных
жизненного пути, составляют именно этой своей
противоположностью единое
целое, как создают его два разных полюса магнита
«Мертвые души» — поэма, а вставной сюжет о
капитане Копейкине назван
повестью. Однако, так как в повествовании
«Мертвых душ» и в героях этой
поэмы очень мало поэтичности и ее образы реальны
и даже нарочито
приземлены, а рассказывающий историю Копейкина
почтмейстер склонен
рассматривать ее как поэму, создается
впечатление, что их жанровое
определение еще больше подчеркивают
противоречия, которыми наполнен мир.
От проблем социальных, освещенных Гоголем,
Достоевский в своих романах
переходит к проблемам личности. Именно человек,
его душа является центром
повествования в романах Достоевского.
Рассматривая и анализируя поступки,
мысли, желания своих героев, автор особо
рассматривает моральные, духовные
права человека. Право на убийство, право на
возрождение — эти вопросы
легли в основу романа Ф. М. Достоевского
«Преступление и наказание».
Теория Раскольникова пытается ответить на
вопрос о праве человека на
убийство себе подобного. Ради блага многих можно
ли убить одного?
Раскольников, находясь в плену своей теории, дает
себе это право и
осуществляет его, убивая старуху. Чтением
Евангелия, притчи о воскресении
Лазаря, задается вопрос о праве человека, в
частности Раскольникова,
убийцы, на возрождение, на искупление греха —
греха перед людьми и Богом.
Связь между читаемой Соней притчей и историей
Раскольникова очевидна.
Иисус говорит: «Отнимите камень». Сестра
умершего Марфа говорит ему:
«Господи! уже смердит: ибо четыре дни, как он в
гробе». Она энергично
ударила на слово: «четыре». Четыре дня мертв
Лазарь, и именно четыре дня
прошло к моменту чтения после убийства
Раскольниковым старухи. Лазарь
лежит в гробу, а комната Раскольникова не раз
сравнивается с гробом.
Кроме того, не лишне вспомнить тот факт, что
именно под камнем спрятал
Раскольников награбленное у старухи. В притче
Христос велит: «отнимите
камень», и для Раскольникова это словно призыв —
раскаяться, сознаться в
преступлении, облегчить душу, сняв этот камень.
Позже, на каторге, свое
раскаяние он называет «воскресением», а когда
Раскольников читает
Евангелие, Достоевский говорит, что «эта книга
<...> была та самая, из
которой она <Соня> читала ему о воскресении
Лазаря».
Таким образом, сюжет притчи и само ее появление в
романе играет важную
роль в повествовании, придает религиозный аспект
осмыслению преступления
Раскольникова, который заключается и в том, что,
приводя в действие свою
теорию, он выполняет, по сути, то, что имеет право
делать только Бог —
отнимает жизнь у человека. Жанр притчи задан в
романе не автором, а
Евангелием, и он символизирует духовную мысль
романа — о возвращении к
Богу и к себе самому — к человеку, созданному по
подобию Бога.
Мне кажется, что главная мысль рассказа Л. Н.
Толстого «Холстомер» в
чем-то схожа с идеей «Преступления и наказания».
Один из основных вопросов
романа Достоевского — это вопрос о праве
человека на убийство. В рассказе
«Холстомер» задается вопрос о том, может ли
человек называть своими других
людей, животных, которые, в особенности в этом
рассказе, тоже мылящие
живые создания. «Текстом в тексте» в этом
рассказе являются воспоминания
самого Холстомера о своей жизни. Он говорит о том,
как поражали его
сознание заявления людей о праве собственности
на него: «Слова: моя
лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались
мне так же странны, как
слова: моя земля, мой воздух, моя вода». Люди в его
понимании оказывались
несправедливы. После долгих раздумий Холстомер
пришел к выводу, что они
«руководятся в жизни не делами, а словами» и
главными для них являются
слова, дающие право на собственность: мой, моя,
мое. Позже он понял, что
люди, называющие своими предметы, животных, не
делают для них ничего
хорошего: «Многие из тех людей, которые меня,
например, называли своей
лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне
совершенно другие. Кормили
меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне
добро опять-таки не они
— те, которые называли меня своей лошадью, а
кучера, коновалы и вообще
сторонние люди». В итоге своих размышлений
Холстомер приходит к выводу, на
мой взгляд абсолютно справедливому: «люди
стремятся в жизни не к тому,
чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому,
чтобы назвать как
можно больше вещей своими. Я убежден теперь, что в
этом-то и состоит
существенное отличие людей от нас». Исходя из
этого вывода, он ставит
животных выше людей, так как их деятельность
«руководима словами, наша же
— делом».
Единственным человеком, которого любил
Холстомер в своей жизни, был один
из его хозяев, князь Серпуховской. Его
отличительной чертой было то, что
он «ничего и никого никогда не любил». Именно за
это его ценил Холстомер.
Таким же был его кучер, и именно это их качество
привлекало к ним людей.
Возможно, это было справедливо, так как, не любя
других, они,
следовательно, не стремились называть их своими
и делать им зло, которое,
по теории Холстомера, люди неизбежно несли тем,
кого так называли. Однако
жизнь Серпуховского была погублена. Погублена
из-за женщины, из-за
единственного человека, которого он называл
своим: «Он называл ее своею. А
она полюбила другого и уехала с ним». Это еще раз
подтверждает
правильность взглядов Холстомера на жизнь людей.
Спустя много лет, именно
тогда, когда Холстомер рассказывает другим
лошадям свою историю, в имение
его хозяина приезжает Серпуховской — уже старый,
опустившийся человек, в
котором не осталась ничего от блистательного
князя, каким он был в
молодости. Становится очевидной проводимая
автором параллель между
Холстомером и его бывшим хозяином — они оба,
некогда красивые баловни
судьбы, к концу жизни стали жалкими и ненужными.
Серпуховского автор
называет «обрюзгшим стариком», а Холстомера
«живой развалиной», старость
которого «отвратительна». Смерть обоих не
принесла горя никому, напротив,
Серпуховской «никому уж давно был не нужен» и
«всем в великую тягость было
его ходившее по свету мертвое тело». И после
смерти Холстомера мы видим
снова подтверждение его теории о преимуществе
животных перед людьми. Мясо
умершей лошади съели волки, а его маслаки и череп
«пустили в дело». А «ни
кожа, ни мясо, ни кости его <Серпуховского>
никуда не пригодились». Таким
образом, и тот идеал, который Холстомер думал
найти в лице Серпуховского,
тоже рушится, так как и он оказался похожим на
всех остальных людей.
Вставной сюжет этого рассказа не случайно задан
воспоминаниями. Взгляд со
стороны, сквозь призму прожитых лет, наиболее
точен, рассказчик —
Холстомер — может делать выводы о своей жизни,
так как она уже прожита
почти до конца, а описываемые события
происходили уже давно. И поэтому
повествование «сюжета в сюжете» так целостно и
законченно отражает главную
идею всей жизни героя — идею о ложности людских
жизненных ценностей.
Герой романа Ф. М. Достоевского «Братья
Карамазовы» Иван повторяет мысль
Л. Н. Толстого, отраженную в рассказе «Холстомер»,
о несовершенстве людей
и их устоев. Его долгий разговор с Алешей и, в
частности, «Легенда о
Великом Инквизиторе», которую он рассказывает, —
это облеченный в
художественную и эстетическую форму взгляд
Ивана на жизнь, на религию.
«Легенда...» является центральной частью его
разговора с Алешей и всего
произведения. В письме А. Н. Майкову Достоевский
писал: «Главный вопрос,
который проведется во всех частях <романа> —
тот самый, которым я мучился
всю жизнь — существование Божие». Именно эта
проблема решается в
«Легенде...», где люди видят Бога наяву, рядом с
собой. «Бунтом» называет
Алеша «Легенду...» и всю исповедь своего брата.
Самого Алешу, как мне
кажется, можно в чем-то сравнить с образом Христа,
появляющегося в сюжете
«Легенды...» Я считаю, что оба они играют одну роль
— молчаливых
слушателей Инквизитора и Ивана.
Одинакова их реакция на услышанное — поцелуй в
лоб.
Устами Инквизитора в «Легенде...» Иван говорит о
невозможности
осуществления учения Христа на земле, он
отвергает данные им истины,
говоря, что свобода, которую ценит Иисус превыше
всего, не нужна людям.
«Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут
оставаться свободными, но
кончится тем, что они принесут свободу к ногам
нашим и скажут нам: "Лучше
поработите нас, но накормите нас" <...> не
могут быть они никогда
свободными, потому что малосильны, порочны,
ничтожны и бунтовщики».
Инквизитор говорит о том, что нужно основать все
в мире «на чуде, тайне и
авторитете». И только тогда люди обрадуются, «что
их вновь повели как
стадо и что с сердец их снят столь страшный дар,
принесший им столько
муки», — дар свободы.
Иван не считает Инквизитора жестоким, он,
напротив, говорит о его «любви к
человечеству», от которой он так и «не
излечился», о том, что и сейчас,
возможно, существует целый сонм таких, как он:
«существует как согласие,
как тайный союз, давно уже устроенный для
хранения тайны, для хранения ее
от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы
сделать их счастливыми. Это
непременно есть, да и должно так быть». То есть
должно быть в мире нечто,
сдерживающее и контролирующее людей —
«недоделанных пробных существ,
созданных в насмешку».
Именно тем, что Иисус даровал людям ненужную, по
мнению Инквизитора,
свободу, он объясняет все страдания, смуты,
беззакония и бесчинства
человечества, и именно в освобождении людей от
свободы видит он их
спасение, ибо человек, живя на земле, в
несовершенном мире, не умеет этой
свободой пользоваться.
Форма легенды задает стиль повествованию —
относит его, как большинство
легенд, в давние времена, пытаясь ответить на
сокровенные, идущие из
глубин времен вопросы.
Идеи, высказанные Достоевским в «Легенде о
Великом Инквизиторе», нашли
свое отражение в статье Владимира Соловьева «Три
разговора о войне,
прогрессе и конце всемирной истории, со
включением краткой повести об
Антихристе». Эта статья представлена в виде
споров собравшихся вместе
безымянных Князя, Политика, Генерала, Дамы и Г-на
Z, каждый из которых в
разговорах отстаивает свою точку зрения.
Разговорам предшествует небольшое
вступление самого автора, где он объясняет
читателям основную цель своей
статьи. Эта цель — «сильное и устойчивое желание
осветить наглядным и
общедоступным образом те главные стороны
вопроса о зле, которые должны
затрагивать всякого». Соловьев мотивирует
придание своим размышлениям
формы диалога и тем, что именно она — «простейшее
выражение для того, что
я хотел сказать». «Моя задача, — пишет автор, —
скорее апологетическая и
полемическая: я хотел, насколько мог, ярко
выставить связанные с вопросом
о зле жизненные стороны христианской истины, на
которые с разных сторон
напускается туман, особенно в последнее время».
Основные участники диалога — Политик, Князь,
Генерал и Г-н Z. Прежде чем
говорить о связи этой статьи с «Легендой...»
Достоевского, необходимо
представить основу философии каждого из этих
людей. В разговоре о добре,
зле, о церкви и религии Князь придерживается
традиционных догм
христианства: «Только исполняй люди это учение
<учение Христа>, и на земле
установится Царство Божие, и люди получат
наибольшее благо, которое
доступно им. В этом все. Ищите Царства Божия и
правды его, а остальное
приложится вам». Сущность Евангелия, по его
мнению, заключается «в великом
принципе непротивления злу насилием»., а
единственной радостью для него
служит «мысль о неизбежном торжестве разума
наперекор всему».
Политик придерживается той точки зрения, что
«военный период истории
кончился» и что война, сыгравшая свою роль при
создании государств и
цивилизаций, должна теперь отмереть. Новый этап
развития, по его мнению, —
это европеизация всего человечества: «Все должны
стать европейцами.
Понятие европейца должно совпасть с понятием
человека, и понятие
европейского культурного мира — с понятием
человечества. В этом смысл
истории». Стоя на позициях мирной политики, он
утверждал, что она «есть
мерило и симптом культурного прогресса». Его
формула, как скажет Г-н Z, —
«Установление вечного международного мира». Как
считает Политик, усложнять
жизнь не нужно: «живи, пока живется». а «известную
величину нельзя
заменять неизвестной».
В отличие от Политика, Генерал стоит на позиции
сохранения войны, так как
«спокон веков и до вчерашнего дня всякий военный
человек <...> знал и
чувствовал, что он служит делу важному и хорошему
<...> в высоком смысле
хорошему, благородному, почетному делу, которому
всегда служили самые
лучшие, первейшие люди». Генерала возмущает, что
это дело называют «дурным
и пагубным», он говорит, что война приобретает
такой смысл из-за того, что
ее лишают «известного духа» — боевого духа, он
«оказывается под
сомнением», и военное дело лишается своей
«нравственно-религиозной
санкции».
На безжалостное насилие, как он считает, надо
отвечать еще большим
насилием, так как на безбожников и бандитов
нельзя подействовать словами.
О Боге и дьяволе Генерал говорит следующее: «Есть
Бог, есть и дьявол, —
разумеется, пока его Бог терпит».
Г-н Z является лицом центральным, так как еще в
предисловии Соловьев
сказал, что именно в его уста он вложил свои идеи.
Г-н Z в своих
рассуждениях не придерживается никаких догм, и
поэтому его идеи наиболее
свежи и интересны. Г-н Z совершенно по-новому
смотрит на христианство. Он
говорит, например, ошеломляющую всех фразу о том,
что Христос «не был
достаточно проникнут истинным евангельским
духом» и «духом Христовым»,
иначе он смог бы силою этого духа подействовать
на зло в лице «Иуды,
Ирода, еврейских первосвященников и, наконец,
того злого разбойника, о
котором обыкновенно как-то совсем забывают,
когда говорят о его добром
товарище». Г-н Z считает, что не всегда нужно
отвечать добром на зло. Он
рассказывает историю о камергере Деларю, умершем
по причине слишком
самоотверженного отношения к разбойнику, и
говорит, что «действительная
доброта, проникая в более глубокие моральные
слои злодея, обнаруживает его
внутреннюю нравственную негодность и, достигая
наконец до дна его души,
будит там крокодила зависти». Зло, по его мнению,
существует «только нашим
сопротивлением <его исчезновению> или теми
мерами, которые мы принимаем
против зла, а собственной действительной силы
оно не имеет». Для
человечества, как считает он, есть одна опора —
«действительное
воскресение», ибо иначе мысль о неизбежной
смерти, после которой не будет
ничего, погубит людей и все, что они создают.
Отметив основные идеи героев статьи Соловьева, я
хотела бы обратиться к ее
связи с идеей «Легенды о Великом Инквизиторе»
Достоевского, да и всего
«бунта» Ивана. В статье есть много моментов, в
которых можно увидеть
отклик на «Легенду...», ответы на какие-либо ее
вопросы. Например, идея
относительно непростительности жестоких
убийств, которую высказывает
Генерал, сродни словам, которые говорит Иван в
главе «Бунт» — о жестокости
турок и монголов, убивавших детей на глазах их
матерей. Те же страшные
картины описывает Генерал, и у Соловьева
свершается суд над жестокостью,
бандиты убиты и Генерал говорит: «Так чиста моя
совесть в этом деле, что я
и теперь иногда от всей души жалею, что не умер я
после того, как
скомандовал последний залп», так как, представ
перед Богом, он и его
солдаты «заняли бы свое место в раю». Тот же
Генерал рассуждает о падении
военного духа вследствие рушения вековых истин,
проповедовавших
благородство войны, и если учесть, что для него
вся жизнь — в войне, то
можно найти здесь связь со словами Инквизитора,
говорившего о том, что
человечество погибнет, пойми оно, что незыблемые
истины оказались ложью.
Г-н Z, говоря о различии мира Христа на небе и на
земле, словно продолжает
слова Инквизитора, о том, что истины Иисуса не для
людей. Тот говорил:
«...ты поступил гордо и великолепно, как бог, но
люди-то, но слабое
бунтующее племя это — они-то, боги ли?» И Г-н Z
говорит, что есть
«хороший, Христов мир, <...> и есть дурной,
мирской мир, основанный на
смешении, или внешнем соединении, того, что
внутренне враждует между
собою».
Выслушав «Легенду...», Алеша обвинил Инквизитора
в неверии: «Инквизитор
твой не верует в Бога, вот и весь его секрет!» Он
обвиняет в этом
человека, который должен верить в Бога более
других, и Соловьев в своей
статье продолжает эту тему. Политик говорит: «Я
боюсь, однако, как бы все
христиане не оказались самозванцами и, значит,
по-вашему, антихристами». О
людях, похожих на Инквизитора, он говорит, что они
«особенно хлопочут о
христианстве, делают из него специальное занятие
и из христианского имени
какую-то свою монополию или привилегию». Но при
этом эти люди «потеряли
внутреннюю правдивость».
Я уже говорила выше о том, что Г-н Z обвинял Христа
в отсутствии
евангельского духа, и эти его слова, как мне
кажется, тоже можно связать с
«Легендой...» Они, по сути, еще раз утверждают
проигрыш Иисуса в случае,
описываемом в «Легенде...», и Г-н Z словно
объясняет нам причину этого
поражения.
Появляется в статье Соловьева образ, близкий
образу Алеши. Он возникает в
словах Дамы: «Но ведь можно себе представить, что
какой-нибудь человек до
конца проведет заповедь Христову о любви к
врагам и о прощении обид — и
тогда он через того же Христа получит силу
превращать своей кротостью злые
души в добрые». Именно таким, как мне кажется,
задумывал Достоевский образ
Алеши, и слова Дамы словно описывают именно его.
Краткая повесть об Антихристе, рассказываемая
Г-ном Z в третьем разговоре,
может, как мне кажется, считаться возможным
вариантом продолжения
«Легенды...» уже в будущем. Образ Антихриста, я
считаю, можно рассмотреть
как возведенный в абсолют образ Инквизитора. В
разной степени, но все же
схожее для обоих отрицание Христа, его идей,
стремление дать человечеству
покой, беззаботность, радость; схожий склад ума —
все это позволило мне
прийти к такому выводу. Таким образом, статью
Соловьева можно, в какой-то
мере, рассматривать как продолжение «Легенды о
Великом Инквизиторе», как
следование пути Достоевского в этом вопросе, как
представление своих,
сделанных на этом пути философских выводов.
Не случайно, как мне кажется, выбрана Соловьевым
для этой статьи форма
разговора. Она предусматривает представление
каждым из собеседников своего
мнения, его аргументации. Читатель, благодаря
этому, имеет возможность
встать на более привлекательную для него
позицию. Столкновение нескольких
взглядов порождает появление одного,
единственно верного, так как, как
известно, в споре рождается истина.
Идею Достоевского о несовершенстве людей,
отсутствии в них гармонии
подчеркивает М. Горький в своем рассказе
«Старуха Изергиль» и содержащихся
в нем двух сказках — о Ларре и о Данко. Герои
сказок, рассказываемых
старухой Изергиль, недаром являются людьми из
тех вольных племен, в
которых еще не было ни государства, ни
религиозной морали, заключающих
человека в определенные рамки. В рассказе
Горького сказочные персонажи
предстают пред нами свободными и открытыми, так
что взгляд читателя
направлен именно на них, а не на окружающее их
общество. Герои сказок во
всем противоположные друг другу. Ларра «считает
себя первым на земле и,
кроме себя, не видит ничего». Данко же «любил
людей», и его сердце, в
отличие от «каменного сердца» Ларры, «вспыхнуло
огнем желания спасти их
<людей>, вывести на легкий путь...» Данко
жертвует собой ради блага людей,
которые не ценят его стараний, ропщут на него; он
«разорвал руками себе
грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял
его над головой». Этот
благородный и самоотверженный поступок он тоже
совершает ради людей.
«За гордость», за то, что ставил себя выше других,
Ларра был лишен даже
права умереть и «с той поры остался он один,
свободный, ожидая смерти
<...> Ему нет жизни, и смерть не улыбается ему».
Мы видим, что правдивыми оказываются слова Ивана
из романа «Братья
Карамазовы» о несовершенстве и ничтожестве
людей. Мы видим, что, даже не
будучи заключенным в какие-либо рамки, человек
все равно лишен гармонии с
другим и с самим собой. Мы видим, что люди не ценят
того, что получают. Не
ценят они подвиг Данко: «Люди же, радостные и
полные надежд, не заметили
смерти его...». За своими радостями не видят они
ничего. Не ценит и не
любит своих соплеменников Ларра, считая себя
выше всех. Возможно, именно в
отсутствии гармонии и взаимопонимания в людях и
заключается трагедия всего
человечества.
Данко и Ларра — герои сказочные, однако они
существуют в двух
пространствах — реальном и нереальном. Их
истории представлены в сказках,
но тень Ларры, искры от сердца Данко Изергиль и
герой Горького видят
наяву. Таким образом, сказочные герои более
приближены к реальности и,
следовательно, более реальными и серьезными
оказываются поставленные
Горьким проблемы.
Литература рубежа XIX—XX веков задавала читателям
и самим авторам вопросы
о прошедшем, оставшемся за чертой века, и о
будущем, ждущем их впереди.
Рассказ «Старуха Изергиль» и пьесу «На дне» М.
Горького, пьесу «Чайку»
Чехова не только по времени, но и по мыслям,
вопросам, идеям можно отнести
к литературе рубежа веков. Горький в «Старухе
Изергиль» представил нам,
читателям, человечество лишенным гармонии, но
Чехов в пьесе «Чайка» все же
продолжает ее поиск. Особенно ярко, как мне
кажется, эта идея отражена во
вставном сюжете — «символистской» пьесе,
которую представил на суд своей
семьи и близких Треплев. В пьесе перед нами
встает картина далекого
будущего — через двести тысяч лет. Весь мир умер,
потерял свои краски,
свой воздух — словом, все. На свете «холодно,
холодно, холодно. Пусто,
пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно». Души
всех живых существ «слились
в одну» — в «общую мировую душу». Мировая душа
одинока — как одиноки перед
собой и миром все герои литературы рубежа. Она
одинока перед лицом
окружающей ее пустоты, одинока в своем
стремлении побороть дьявола,
погубившего землю, одинока в своей мечте
дождаться, наконец, наступления
«гармонии прекрасной» и «царства мировой воли».
В современном Нине и
Треплеву мире она неосуществима. Пьесу не поняли
— ни Аркадина, ни Полина
Андреевна, ни Сорин, ни кто-либо еще. Только один
Дорн отнесся к ней
серьезно, только он один сказал, что «в ней что-то
есть», посоветовал
Треплеву продолжать, так как в его произведении
есть сила и глубокая
мысль. И именно Дорн позже, в четвертом действии,
вспоминает о ней,
рассказывая Треплеву и Медведенко о своих
впечатлениях от посещения Генуи.
Говоря о том, какие чувства он испытывал, идя по
улицам в толпе, он
говорит: «...сливаешься с нею <толпой>
психически и начинаешь верить, что
в самом деле возможна одна мировая душа, вроде
той, которую когда-то в
вашей пьесе играла Нина Заречная». Этими словами
Чехов словно бы дает
человечеству надежду найти «мировую душу»,
вступить в ее царство, так как
появляются люди, которые верят в возможность ее
существования. Но
необходимо много времени, чтобы увидеть, поймут
ли это другие, и этот
вопрос остается в пьесе нерешенным.
Мотив треплевской пьесы снова проходит в конце
четвертого действия. Нина,
чья жизнь разбита, чьи мечты обратились в прах,
снова читает отрывок из
пьесы, и мы видим родство ее судьбы и судьбы всего
мира, представленного в
ней: «Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто,
пусто».
Во время той же встречи с Треплевым Нина
вспоминает и некогда набросанный
Тригориным сюжет — о девушке, которая «и
счастлива, и свободна, как
чайка». Судьба этой девушки — это тоже судьба
Нины. В ее жизни тоже
появился человек, «увидел и от нечего делать
погубил ее...»
Все эти сюжеты — отражение и предопределение
судеб героев. Герой сюжета
Сорина — «Человек, который хотел» — это он сам,
некогда мечтавший
сделаться литератором, жениться и не достигший в
своей жизни ничего.
В пьесе не случайно встречаются именно эти
сюжеты — короткие, но четкие,
сразу задающие определенное настроение, чувство.
У Чехова не было
необходимости облачать эти сюжеты в большие,
обстоятельные рассказы.
Именно такие сюжеты как нельзя лучше вписываются
в общий фон пьесы, в
которой все говорят обрывочными фразами и жизнь
героев так же
фрагментарна.
Проблема спасения мира и людей от грозящей
пустоты и равнодушия, а часто и
от самих себя решается и в пьесе М. Горького «На
дне». Центральный герой
этой пьесы — Лука — предстает перед нами и пред
обитателями ночлежки со
своей, новой для них и для нас, философией. Среди
людей, равнодушных к
судьбам друг друга, обращающих в жизни внимание
только на себя, он
начинает проповедовать любовь к людям. Недоверие
и усмешку вызывают
поначалу его слова: «А все — люди! Как ни
притворяйся, как ни вихляйся, а
человеком родился, человеком и помрешь», «Он
<человек> каков ни есть — а
всегда своей цены стоит». Свои слова Лука
подтверждает рассказом о двух
ворах, которые пытались ограбить и убить Луку.
Тот отнесся к ним
по-человечески, проникся их горем и
безысходностью, и воры, сознав вину,
остались с Лукой, помогали ему всю зиму, а с
весной ушли. «Человек — может
добру научить... очень просто!» — говорит Лука, и в
его устах слово
человек приобретает новое для обитателей
ночлежки значение. «Есть люди, а
есть иные, человеки», и для Луки важно разглядеть
в каждом человека, в том
числе и в разбойнике. Схожую идею высказывает
устами Князя в «Трех
разговорах...» Соловьев: «Но вы вот и до сих пор не
успели вспомнить, что
это самое чертово отродье <разбойники,
грабившие и вырезавшие целые села>
— все-таки люди, что во всяком человеке есть
добро и зло и что всякий
разбойник <...> может оказаться добрым
евангельским разбойником». В ответ
Генерал говорит, что главное не присутствие и
добра и зла в душе человека,
«а то, что из двух в ком пересилило». Это уже
немного иной, но, как мне
кажется, более верный взгляд на этот вопрос.
Позиция Князя в этом диалоге
близка позиции Луки: по его мнению, те, кто
исполнен «истинным духом
евангельским», могут своей добротой произвести
на разбойника «такое
потрясающее впечатление, что он сразу постигнет
свою ошибку и откажется от
своего ложного пути». И, несмотря на возражения
Генерала, что иные
безбожники не могут услышать таких слов, он
остается на своей позиции, как
и Лука. И слова последнего все же находят отклик в
сердцах героев пьесы
«На дне». Именно после появления «странника»
Луки Сатин говорит свою
ставшую афоризмом фразу: «Человек — это звучит
гордо».
Для Луки главным было вселить в человека веру,
веру в любое явление, лишь
бы оно принесло ему покой и радость. Луке не
важно, существует ли истина,
в которую человек верит, на самом деле, ему важно
то, что с верой в нее
человеку легче жить.
Лука рассказывает еще один «случай» — о
человеке, бедном и одиноком,
единственным светом для которого была вера в
«праведную землю», куда он,
отмучившись в этом мире, когда-нибудь уйдет.
Повстречав однажды ученого,
этот человек попросил его найти по картам дорогу
в праведную землю.
Ученый, не найдя дороги, стал уверять его в том,
что праведной земли нет
вовсе. Отчаявшийся человек «пошел домой и —
удавился!..» Интересна оценка
героями услышанного. Пепел назвал это историей,
случаем реальным, в
правдивость которого можно верить, и,
следовательно, тем сильнее
впечатление от нее. Бубнов сказал коротко — «Все
сказки...», тем самым
желая избавить себя от мысли, что такой трагичный
случай действительно
имел место. Лука явно осуждает ученого за его
жестокие слова, за то, что
тот не смог понять того, какой смысл для этого
человека имеет подобная
вера. Да и мы, читатели, руководствуясь жалостью к
несчастному человеку,
готовы ученого осудить, и, возможно, будем правы.
Но мне кажется, что
Лука, поддерживающий в любом человеке веру, не
присмотревшись внимательно
к нему, неправ так же, как ученый. Последний, тоже
не стараясь
проникнуться мыслью героя этого рассказа,
спешит, наоборот, разуверить
его.
Идея, близкая этой, проходит также в «Трех
разговорах...» Соловьева. Ее
высказывает Князь: «...это <помощь ближнему в
чем-либо> зависит от
обстоятельств дела, от положения моего и того
ближнего, которому я должен
помочь». Я считаю, что часто безосновательная
вера, пусть даже и дающая
радость и покой, может погубить человека, если он
столкнется лицом к лицу
с реальной жизнью и поймет всю неправду своей
веры. Мне кажется, что
уверять или разубеждать в чем-то человека можно,
лишь изучив его душу, его
жизнь и судьбу. Однако в пьесе Горького эта
проблема остро ставится
автором для размышления самих зрителей и
читателей.
Итак, выстроив основные вопросы, которые
затрагивают вставные сюжеты во
всех этих произведениях, в цепочку, можно увидеть
следующее. В
произведении Пушкина основной вопрос — о цели,
цене, смысле жизни и о
чести человека. В калмыцкой сказке из повести
«Капитанская дочка»
рассказывающий ее Пугачев говорит о ценности
короткой, но яркой жизни и о
бессмысленности длинной и пустой. Социальные
вопросы затрагивал Гоголь в
поэме «Мертвые души» и во включенной в нее
«Повести о капитане Копейкине».
Это проблемы, связанные с беззаконием и
произволом чиновничества,
слабостью всех людей перед ними. В романе
«Преступление и наказание»
Достоевского на первый план выходит человек с
его правом на возрождение.
Особую роль приобретает религиозный аспект этой
проблемы. Вопрос о праве
человека на собственность в отношении живых
существ задается в рассказе
Толстого «Холстомер». Автор (устами своего героя)
делает выводы о
ничтожности установленной людьми системы
ценностей в жизни. Продолжает эту
проблему «Легенда о Великом Инквизиторе» из
романа «Братья Карамазовы».
Она посвящена бунту человека против
несправедливости и неустроенности
мира, несостоятельности всех его устоев, в том
числе и религиозных.
Инквизитор — образ, придуманный Иваном, —
доказывает неприменимость
христианской морали к земной жизни. В рассказе
«Старуха Изергиль» М.
Горький говорит о негармоничности человечества
в целом и подтверждает эту
идею сказками о Данко и о Ларре. В пьесе «Чайка» А.
П. Чехова мы видим
«мировую душу» всего человечества, ищущую
гармонию и счастье. Автор и его
герои верят в возможность их достижения, хотя бы
в будущем. Истории,
рассказываемые Лукой в пьесе Горького «На дне»,
тоже посвящены человеку,
который имеет право зваться так и иметь покой в
своей жизни благодаря
вере. Вопрос о необходимости для человека такой
веры не решен явно Горьким
до конца, и мы, читатели, должны ответить на него
сами.
Таким образом, становится ясной линия, в которую
выстраивались вопросы,
волновавшие мир и отразившиеся в русской
литературе XIX — начала XX веков.
И можно увидеть, что с течением времени от общих
вопросов бытия и общества
литература переходит к рассмотрению вопросов,
касающихся именно человека,
его личности и той роли, которую он играет в жизни
общества и мира в
целом. А сами вставные сюжеты, трансформируясь и
приобретая новые формы,
проходят закономерный путь от сказок и легенд к
формам более реальным —
таким, как истории Луки. Отражение их идей
другими авторами, как,
например, Вл. Соловьев, представлено в четкой и
точной форме разговора, в
которой прямо, а не аллегорично отразились
проблемы, волновавшие людей на
заре XX века.
Примечания
1. Макогоненко Г. П. «Капитанская дочка» А. С.
Пушкина. — Л., 1977 1
2. Гиллельсон М. И., Мушина И. Б. Повесть А. С.
Пушкина «Капитанская
дочка» — Л., 1977 1
3. Лотман Ю. М. Избранные статьи, том 3. — Таллинн,
1991 1
4. Смирнова-Чикина Е. С. Поэма «Мертвые души» Н. В.
Гоголя. Комментарии. —
М., 1974 1
5. Белов С. В. Роман Ф. М. Достоевского
«Преступление и наказание».
Комментарий. — М., 1974 1
6. Гудзий Н. К. Лев Толстой. Критико-биографические
очерки. — М., 1960 1
7. Розанов В. В. Мысли о литературе. — М., 1989 1
8. Соловьев Вл. Собрание сочинений в девяти томах.
— СПб, 1901—1907 1
9. Бабаян Э. И. Ранний Горький. У идейных истоков
творчества. — М., 1973
1
10. Русский романтизм / Учебное пособие для
филологических специальностей
университета и педагогических институтов под
редакцией проф. Н. А.
Гуляева. — М., 1974 1
11. Лакшин В. Я. Пять великих имен. — М., 1988 1
12. Юзовский Ю. «На дне» Горького. Идеи и образы. —
М., 1968 1
|
|
