Литературоведение

Имена разных наук часто кончаются на -логия. Всякий школьник знает, что это – от греческого слова “наука”. Это верно, но первое и главное значение греческого logoV – “слово, речь”. И в слове филология последняя часть – не та, что в слове биология. Филология – любовь к слову. Так называется целый ансамбль наук, который изучает основу человеческой культуры – общение людей посредством речи.

Филология появилась ещё в древности, когда язык древних памятников (прежде всего поэм Гомера) стал трудным и малопонятным, и всегда служила подспорьем читателю. Впоследствии она распалась на целый ряд наук, помнящих, однако, о своём былом единстве. Главные из них – лингвистика (языкознание) и литературоведение.

Что может и чего не может наука о литературе

Первое знакомство с литературоведением часто вызывает смешанное чувство недоумения и раздражения: почему кто-то учит меня, как нужно понимать Пушкина? Филологи отвечают на это так: во-первых, современный читатель понимает Пушкина хуже, чем ему кажется. Пушкин (как и Блок, тем более – Данте) писал для людей, которые говорили не совсем так, как мы. Они жили жизнью, непохожей на нашу, иным вещам учились, читали другие книги и по-иному видели мир. То, что было внятно для них, не всегда очевидно для нас. Чтобы смягчить эту разницу поколений, нужен комментарий, а его пишет литературовед.

Комментарии бывают разные. В них не только сообщают, что Париж – это главный город у французов, а Венера – богиня любви в римской мифологии. Иногда приходится объяснять: красивым в ту эпоху считалось то-то и то-то; такой-то художественный приём преследует такую-то цель; такой-то стихотворный размер связан с такими-то темами и жанрами... С определённой точки зрения всё литературоведение представляет собою комментарий: оно существует для того, чтобы приблизить читателя к пониманию текста.

Во-вторых, писателя, как известно, часто не понимают и современники. Ведь автор рассчитывает на идеального читателя, для которого каждый элемент текста значим. Такой читатель почувствует, почему в середине романа появилась вставная новелла и зачем нужен пейзаж на последней странице. Он расслышит, для чего в одном стихотворении звучит редкий размер и прихотливая рифма, а другое написано кратко и просто, как предсмертная записка. Всякому ли от природы даётся такое разумение? Нет. Обычный читатель, если хочет понять текст, часто должен умом “добрать” то, что идеальный читатель воспринимает интуицией, а для этого бывает полезна помощь литературоведа.

Наконец, никто (кроме специалиста) не обязан читать все тексты, написанные данным автором: можно очень любить «Войну и мир», но так никогда и не прочесть «Плодов просвещения». Меж тем у многих писателей каждое новое произведение – это новая реплика в длящемся разговоре. Так, Гоголь вновь и вновь, от самых ранних до самых поздних книг, писал о путях, какими Зло проникает в мир. Более того, в некотором смысле вся литература – это единый разговор, в который мы включаемся с середины. Ведь писатель всегда – явно или неявно, вольно или невольно – откликается на витающие в воздухе идеи. Он ведёт диалог с писателями и мыслителями и своей эпохи, и предшествующих. А с ним, в свою очередь, вступают в разговор современники и потомки, истолковывая его произведения и отталкиваясь от них. Чтобы уловить связь произведения с предыдущим и последующим развитием культуры, читателю тоже нужна помощь специалиста.

Не следует требовать от литературоведения того, для чего оно не предназначено. Никакая наука не определит, насколько талантлив тот или иной автор: понятия “хорошо–плохо” находятся вне её ведения. И это отрадно: если бы мы могли строго определить, какими качествами должен обладать шедевр, это дало бы готовый рецепт гениальности и творчество вполне можно было бы препоручить машине.

Литература обращена и к разуму, и к чувствам одновременно; наука – только к разуму. Она не научит наслаждаться искусством. Учёный может пояснить авторскую мысль или сделать понятными некоторые его приёмы – но он не избавит читателя от усилия, с которым мы “входим”, “вживаемся” в текст. Ведь, в конечном счёте, понимание произведения – это соотнесение его с собственным жизненным и эмоциональным опытом, а это можно сделать только самому.

Не стоит презирать литературоведение за то, что оно не способно заменить литературу: ведь и стихи о любви не заменят самого чувства. Наука может не так уж мало. Что же именно?

Литературоведение и его “окрестности”

Литературоведение состоит из двух больших разделов – теории и истории литературы.
Предмет изучения у них один и тот же: произведения художественной словесности. Но подходят к предмету они по-разному.

Для теоретика конкретный текст – всегда пример общего принципа, историка конкретный текст интересует сам по себе.

Теорию литературы можно определить как попытку ответить на вопрос: “Что есть художественная литература?” То есть каким образом обычный язык превращается в материал искусства? Как “работает” литература, почему она способна воздействовать на читателя? История литературы, в конечном счёте, всегда ответ на вопрос: “О чём здесь написано?” Для этого изучается и связь литературы с породившим её контекстом (историческим, культурным, бытовым), и происхождение того или иного художественного языка, и биография писателя.

Особая ветвь литературной теории – поэтика. Она исходит из того, что оценка и понимание произведения меняются, а его словесная ткань остаётся неизменной. Поэтика изучает именно эту ткань – текст (это слово по-латыни и значит “ткань”). Текст – это, грубо говоря, определённые слова в определённом порядке. Поэтика учит выделять в нём те “нити”, из которых он соткан: строки и стопы, тропы и фигуры, предметы и персонажи, эпизоды и мотивы, темы и идеи...

Бок о бок с литературоведением существует критика, её даже иногда считают частью науки о литературе. Это оправдано исторически: долгое время филология занималась только древностями, предоставив всё поле современной литературы критике. Поэтому в некоторых странах (англо- и франкоязычных) наука о литературе не отделена от критики (как и от философии, и от интеллектуальной публицистики). Там литературоведение обычно так и называется – critics, critique. Но Россия наукам (и филологическим в том числе) училась у немцев: наше слово “литературоведение” – это калька с немецкого Literaturwissenschaft. И русская наука о литературе (как и немецкая) по сути своей противоположна критике. Критика – это литература о литературе. Филолог пытается увидеть за текстом чужое сознание, встать на точку зрения иной культуры. Если он пишет, например, о «Гамлете», то его задача – понять, чем был Гамлет для Шекспира. Критик всегда остаётся в рамках своей культуры: ему интереснее понять, что значит Гамлет для нас. Это вполне законный подход к литературе – только творческий, а не научный. “Можно и цветы расклассифицировать на красивые и некрасивые, но что это даст для науки?” – писал литературовед Б.И. Ярхо.

Отношение критиков (и писателей вообще) к литературоведению часто бывает неприязненным. Артистическое сознание воспринимает научный подход к искусству как попытку с негодными средствами. Это понятно: художник просто обязан отстаивать свою истину, своё виRдение. Стремление учёного к объективной истине ему чуждо и неприятно. Он склонен обвинять науку в крохоборстве, в бездушии, в кощунственном расчленении живого тела литературы. Филолог не остаётся в долгу: ему суждения писателей и критиков кажутся легковесными, безответственными и к делу не идущими. Это хорошо выразил Р.О. Якобсон. Американский университет, где он преподавал, собирался поручить кафедру русской литературы Набокову: “Ведь он же большой писатель!” Якобсон возразил: “Слон тоже большое животное. Мы же не предлагаем ему возглавить кафедру зоологии!”

Но наука и творчество вполне способны взаимодействовать. Андрей Белый, Владислав Ходасевич, Анна Ахматова оставили заметный след в литературоведении: интуиция художника помогала им видеть то, что ускользало от других, а наука давала способы доказательства и правила изложения своих гипотез. И наоборот, литературоведы В.Б. Шкловский и Ю.Н. Тынянов писали замечательную прозу, форма и содержание которой были во многом определены их научными воззрениями.

Многими нитями связана филологическая литература и с философией. Ведь всякая наука, познавая свой предмет, одновременно познаёт и мир в целом. А устройство мира – тема уже не науки, а философии.

Из философских дисциплин ближе всего к литературоведению стоит эстетика. Конечно, вопрос: “Что есть прекрасное?” – не научный. Учёный может изучать, как на этот вопрос отвечали в разные века в разных странах (это вполне филологическая проблема); может исследовать, как и почему человек реагирует на такие-то художественные особенности (это проблема психологическая), – но если он сам начнёт рассуждать о природе прекрасного, он будет заниматься не наукой, а философией (мы помним: “хорошо–плохо” – не научные понятия). Но вместе с тем он просто обязан ответить на этот вопрос себе самому – иначе ему не с чем будет подойти к литературе.

Другая философская дисциплина, которая небезразлична для науки о литературе, – гносеология, сиречь теория познания. Что мы познаём через художественный текст? Есть ли он окно в мир (в чужое сознание, в чужую культуру) – или зеркало, в котором отражаемся мы и наши проблемы?

Ни один ответ в отдельности не удовлетворителен. Если произведение только окно, сквозь которое мы видим нечто постороннее нам, – то что нам, собственно, до чужих дел? Если книги, созданные много веков назад, способны волновать нас – значит, в них содержится нечто, что и нас касается.

Но если главное в произведении – то, что видим в нём мы, то автор оказывается бесправен. Получается, что мы вольны вложить в текст любое содержание – читать, например, «Тараканище» как любовную лирику, а «Соловьиный сад» – как политическую агитку. Если это не так – значит, понимание бывает верное и неверное. Любое произведение многозначно, но смысл его располагается в некоторых границах, которые в принципе можно очертить. Это и есть нелёгкая задача филолога.

История философии – вообще дисциплина столь же филологическая, сколь и философская. Текст Аристотеля или Чаадаева требует такого же изучения, как текст Эсхила или Толстого. К тому же историю философии (особенно русской) трудно отделить от истории литературы: Толстой, Достоевский, Тютчев – крупнейшие фигуры в истории русской философской мысли. И наоборот, сочинения Платона, Ницше или о. Павла Флоренского принадлежат не только философии, но и художественной прозе.

Ни одна наука не существует изолированно: поле её деятельности всегда пересекается со смежными областями знания. Ближайшая к литературоведению область – конечно, языкознание. “Литература есть высшая форма существования языка”, – не раз говорили поэты. Её изучение немыслимо без тонкого и глубокого знания языка – как без понимания редких слов и оборотов (“На пути горючий белый камень” – это какой?), так и без познаний в области фонетики, морфологии и проч.

Граничит литературоведение и с историей. Когда-то филология вообще была вспомогательной дисциплиной, которая помогала историку в работе с письменными источниками, и такая помощь историку необходима. Но и история помогает филологу понять эпоху, когда творил тот или иной автор. К тому же исторические сочинения долгое время входили в состав художественной литературы: книги Геродота и Юлия Цезаря, русские летописи и «История государства Российского» Н.М. Карамзина – выдающиеся памятники прозы.

Искусствознание вообще занимается почти тем же, что и литературоведение: в конце концов, литература – лишь одним из видов искусства, только лучше всего изученный. Искусства развиваются взаимосвязанно, постоянно обмениваясь идеями. Так, романтизм – эпоха не только в литературе, но и в музыке, живописи, скульптуре, даже в садово-парковом искусстве. А раз взаимосвязаны искусства, то взаимосвязано и их изучение.

В последнее время бурно развивается культурология – область на стыке истории, искусствознания и литературоведения. Она изучает взаимосвязи таких разных областей, как бытовое поведение, искусство, наука, военное дело и т.п. Ведь всё это рождается из одного и того же человеческого сознания. А оно в разные эпохи и в разных странах по-разному видит и осмысляет мир. Культуролог стремится найти и сформулировать как раз те самые глубокие представления о мире, о месте человека во вселенной, о прекрасном и безобразном, о добре и зле, которые лежат в основе данной культуры. Они имеют свою логику и отражаются во всех областях человеческой деятельности.

Но и такая, казалось бы, далёкая от литературы область, как математика, не отделена от филологии непроходимой гранью. Математические методы активно используются во многих областях литературоведения (например, в текстологии). Некоторые филологические проблемы могут привлекать математика как поле приложения его теорий: так, академик А.Н. Колмогоров, один из крупнейших математиков современности, много занимался стихотворным ритмом, исходя из теории вероятности.

Перечислять все области культуры,так или иначе связанные с литературоведением, не имеет смысла: нет такой области, которая была бы ему совершенно безразлична. Филология – это память культуры, а культура не может существовать, утратив память о прошлом.

Оригинал статьи находится на сайте "Первое сентября"

ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА | УЧЕБНЫЕ МАТЕРИАЛЫ