ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА  |  УЧЕБНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Готовимся к уроку литературы, сочинению, пишем реферат, доклад

«Я пишу эти строки в дни величайших страданий...»

(Статьи И. А. Бунина 20-х годов)

«Великий дурман» - так называлась лекци о большевизме и его истоках, прочитанная И. А. Буниным в 1919 году в Одессе. Разоблачению «великого дурмана» в той или иной степени посвящены все публицистические выступления писател на страницах эмигрантской прессы 20-х годов.

Как-то в 1916 году Бунин записал, что считает дневник «одной из самых прекрасных литературных форм», которая «в недалеком будущем <...> вытеснит все прочие»1. Вряд ли он предполагал, каким именно образом это произойдет, но случилось так, что действительно в самом «недалеком будущем» дневниковая форма надолго возобладала в творчестве и самого Бунина, и других крупных писателей, выброшенных из России волной «революционного шквала». В русских зарубежных газетах и журналах печатались дневники и злободневные публицистические заметки З. Н. Гиппиус, А. И. Куприна, Д. С. Мережковского, И. С. Шмелева. Большинство этих статей по сей день остается неизвестным современному читателю.

Бунин, до революции не принадлежавший к числу писателей с «политическим направлением», оказался человеком глубоко гражданственным. В 1919 году в свободной от власти большевиков Одессе он как-то сказал жене, что все больше и больше думает «поступить в армию добровольческую и вступить в правительство»2. В дневниках обоих Буниных первых лет эмиграции преобладают беспросветные настроения, нет радости от личного спасения. И. А. следит за событиями в России, пытается найти предвестие скорого поражения большевиков, живет надеждой на возвращение.

В июне 1920 года Бунин знакомится с П. Б. Струве, приехавшим в Париж для ведения переговоров о признании Францией правительства Врангел в Крыму, в котором он занимал пост министра иностранных дел. На вопрос Струве о дальнейших планах И. А. отвечает, что больше всего ему хотелось бы уехать в Россию. В середине августа Струве пишет ему из Севастополя: «...мы решили, что такая сила, как Вы, гораздо нужнее сейчас здесь у нас на Юге, чем за границей. Поэтому я послал Вам телеграмму о Вашем вызове»3. Ответа Бунина на эту телеграмму в архиве Струве не сохранилось. Через три месяца армия Врангеля была разбита.

Поездка И. А. в Крым по неизвестным причинам не состоялась. Вероятно, ему, уже немолодому человеку, к тому же недавно перенесшему тяготы бегства из Одессы, трудно было осуществить ее чисто физически. Так или иначе, не превратившись в политического деятеля, Бунин боролся с большевизмом своим профессиональным оружием - словом. Многие писатели-изгнанники на врем замолчали как «поэты» и заговорили как граждане, пытаясь раскрыть глаза западному миру и побудить его к вмешательству.

В сентябре 1920 года Россию посетил Г. Уэллс4. Приехав в Петроград, он остановился у Горького, который и стал одним из его «экскурсоводов». В бывшем доме Елисеевых, реквизированном под Дом искусств, был организован банкет в честь английского писателя - банкет, названный А. Амфитеатровым, выступившим на нем со знаменитой речью, «потемкинской деревней». Петрокоммуна выделила на этот обед не виданные прежде обитателями Дома искусств продукты, остатков которых хватило литераторам и художникам почти на неделю. По воспоминаниям Амфитеатрова, написанным уже в эмиграции, приставленная к Уэллсу свита утопила его в комплиментах и хвалах, речи же с упоминанием отрицательных сторон жизни в России писателю просто-напросто не переводились.

«Наша жизнь сейчас ужасна не только по нужде, - говорил на банкете Амфитеатров, - она отвратительно переполнена страхом и ложью. Все, что вам, г. Уэллс, показывают и выдают за положительные явлени нашего нового быта, все это либо самообман, либо сознательная ложь. Ложь - и этот банкет, которым мы вас чествуем. Вы видите нас в прекрасно освещенном, богато убранном зале, сидящими за хорошо сервированным столом, вкушающими недурной обед, довольно прилично одетыми. Но, если бы вам пришла экстравагантная иде попросить нас снять с себя верхнее платье, едва ли хоть один из нас был бы в состоянии исполнить ваше желание, потому что на нас, под приличною внешнею оболочкою, скрываются, вместо белья, дырявые немытые лохмотья...»1.

Осенью 1920 года очерки Уэллса о пребывании в советской России печатались в еженедельнике «Sunday Telegraph», перепечатывались французскими и итальянскими газетами. Ознакомившись с этими рассказами, Бунин, Мережковский и другие русские писатели-эмигранты дали Уэллсу страстную отповедь. Возмущение вызвали не только уэллсовские оценки новой жизни в России (обильно цитирующиес в бунинской статье «Несколько слов английскому писателю»), но и роль, сыгранная в этой ситуации М. Горьким, вводившим в заблуждение заморского гостя, а через его посредство и общественность Запада.

Мережковский писал: «Вы утверждаете, что «сейчас не может быть в России никакого правительства иного, кроме Советского». Что это значит? То ли, что всякий народ достоин своего правительства, как всякое дитя - своей матери? Вы увидели дитя в руках гориллы - и решили, что оно достойно матери. Но остерегитесь, мистер Уэллс: может быть, горилла украла дитя человеческое. Вы вглядывались в лицо России шестнадцать дней; а я - пятьдесят лет. Россия вам - чужая; мне - мать. Поверьте, я сумел бы отличить лицо матери от лица гориллы. <...> Вы полагаете, что довольно одного праведника, чтобы оправдать миллионы грешников, и такого праведника вы видите в лице Максима Горького. Горький будто бы спасает русскую культуру от большевистского варварства. <...>

Нет, мистер Уэллс, простите меня, но ваш друг Горький - не лучше, а хуже всех большевиков - хуже Ленина и Троцкого. Те убивают тела, а этот убивает и расстреливает души.

В Москве изобрели новую смертную казнь: сажают человека в мешок, наполненный вшами. В такой мешок посадил Горький душу России»2.

Поведению и моральной оценке личности Горького, долго сидевшего «между двух стульев» и в конце концов оказавшегося среди хозяев «новой, прекрасной жизни», посвящено немало гневных страниц бунинской публицистики. Вновь и вновь он цитирует противоречащие сами себе политические выступления «буревестника русской революции», комментирует, казалось бы, не нуждающееся в комментариях.

Не один лишь Бунин, известный своей бескомпромиссностью, страстностью и непримиримостью ко всякого рода фальши и лжи, но и другие бывшие сотоварищи Горького по «Знанию» не могли простить ему его «двойственности». Л.иАндреев писал в дневнике: «Нужно составить целый обвинительный акт, чтобы доказать всю преступность Горького и степень его участия в разрушении и гибели России...»3. Запись Андреева стала эпиграфом к посвященной деятельности Горького брошюре Евг. Чирикова «Смердяков русской революции», выпущенной в Софии в 1921 году.

Если вначале речь шла о двусмысленной позиции Горького, позднее он воспринимается уже как олицетворение советской власти. Голод 1921-1922 годов, названный в народе Великим и унесший около шести миллионов человеческих жизней1, вынудил Россию обратиться за помощью к западным державам. «Плодородные равнины России поражены неурожаем из-за засухи...» - цитирует Бунин «радио Горького о голоде» и разражается негодующей обвинительной речью:

«Только ли «из-за засухи», советский псалмопевец? А сотни тысяч десятин незапаханных, незасеянных? А ваш пресловутый «революционный порядок», ваши «комбеды», ваше «советское опытное хозяйство», ваши «отобрания излишков», ваши «реквизиции», из-за коих мужики сгноили в земле миллионы пудов зерна, ваше натравливание «бедняков на кулаков»? <...>

А то, что сказочные богатства русского народа и несметные частные имущества, вами украденные, все в лоск ухлопаны вами на ваших наемных убийц, на чекистов, на провокаторов, на рекламу, на пропаганду и вообще на всяческий подкуп, подкуп и подкуп?»2 (Выделено Буниным. - О.В.).

От информационного отдела ГПУ советскому партийному руководству регулярно поступали сводки о политическом и экономическом состоянии российских губерний - с сообщениями о том, что с кладбищ таскаются трупы для еды, что на таком-то рынке замечена торговля жареным человеческим мясом, зарегистрировано столько-то случаев людоедства, голодной смерти и самоубийств на почве голода, свирепствует оспа, тиф, эпидемия азиатской холеры3...

Ленин счел это время самым подходящим для изъятия церковных ценностей: «Взять в свои руки фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс...»4 - пишет он членам Политбюро.

Так в феврале 1922 года открылась кампания изъяти церковных ценностей якобы с целью сбора средств в помощь голодающим Поволжья. Проведение этого декрета в жизнь вызвало ряд столкновений с верующими, что было использовано властями как повод для арестов и судов над священнослужителями. Одним из наиболее громких был процесс над петроградским митрополитом Вениамином, вызвавший многочисленные демонстрации протеста, которые были разогнаны. Вениамин соглашался выдать церковные ценности как вольную жертву, при условии, что пожертвованные святыни действительно будут употреблены на помощь голодающим.

Была предпринята попытка спровоцировать Вениамина на контрреволюционные выступления путем газетной дискуссии с Введенским, входившим в группу будущих «обновленцев», которые выказывали готовность к сотрудничеству с советской властью. После отлучения «обновленцев» от церкви митрополит был арестован. 10 июня - 5 июля состоялся процесс над 87 подсудимыми, в числе которых кроме митрополита были священники и миряне. В ночь с 12 на 13 августа Вениамин и еще трое осужденных были расстреляны. На конец 1922 года число жертв судебных расправ по «церковным делам» превышало 6 тысяч человек.

Параллельно в Москве проходил процесс над 34 членами ЦК эсеров, вызвавший волнени среди западного пролетариата. С протестами против казни социалистов-революционеров обращались к советскому правительству М. Горький, Г. Уэллс, Дж. Б. Шоу, Г. Гауптман, профессора Сорбонны, другие общественные деятели и организации. Несмотря на эти протесты, в августе ревтрибунал вынес 12 смертных приговоров.

Телеграмма, посланная Гауптманом в Совнарком, была опубликована в зарубежной и эмигрантской прессе. Бунина возмутило, что в то время, когда в России творятся бесчисленные расправы над священнослужителями, западные гуманисты закрывают на это глаза и считают нужным протестовать лишь в том случае, когда опасность угрожает социалистам. Он обратился к Гауптману с открытым письмом.

В этом, как и во многих других вопросах, в русском зарубежье не было согласия. При отсутствии государства и правительственных учреждений, а также огромном рассеянии эмиграции главным местом для выяснения политических позиций и ведения полемики стали русские зарубежные газеты. Правая, монархическая часть эмиграции, к которой принадлежал и Бунин, была гораздо более многочисленна, но в первые пореволюционные годы почти вся русская зарубежная печать издавалась левыми кругами, обладавшими и значительными денежными средствами, и опытом дореволюционной партийной борьбы и пропагандистской работы.

Мы остановимся кратко лишь на двух крупнейших ежедневных изданиях противоположных флангов русского зарубежья. Парижская газета «Последние новости», с марта 1921 года возглавленная П.Н.Милюковым, проводила «новую тактику», выдвинутую им после крымской катастрофы армии Врангеля1. В основе милюковской тактики был отказ от свержения советской власти вооруженным путем при продолжении «морального неприятия большевизма». «Последние новости» утверждали невозможность реставрации монархии и делали ставку на постепенную эволюцию большевизма и установление в России демократического строя.

Первый крупный печатный орган сторонников монархизма появилс только к середине 1925 года. Им стала парижская газета «Возрождение», первым редактором которой был экономист и историк П. Б. Струве, в свое время проделавший путь от марксиста до активного участника белого движения. «Возрождение» выражало взгляды правоцентристского течения эмиграции, не верившего в возможность внутреннего преодоления Россией большевизма и возлагавшего надежды на новый «весенний поход» против советской власти. На состоявшемся в апреле 1926 года в Париже Зарубежном съезде из рядов сторонников этого течения был выдвинут Вождь - не в качестве претендента на престол, а как символ объединения антибольшевистских сил. Им стал великий князь Николай Николаевич, дядя Николая II, бывший Верховным главнокомандующим русской армии в первой мировой войне.

Сам Струве называл свою газету «либерально-консервативным» органом, ставящим задачу не реставрации, а возрождения прежней России на основе сохранения положительных ценностей прошлого. Позиции «Возрождения», разделявшиеся большинством эмиграции, были близки и Бунину. Хотя в первые годы эмиграции писатель сотрудничал и в газетах, проводивших линию «левее» центра, он никогда не подстраивался под их политические направления.

Революция воспринималась Буниным как нечто апокалиптическое, дьявольское. В его публицистике появляется «высокая», библейская лексика, все чаще и чаще он обращается к цитатам из Библии. Часто бунинские материалы публиковались в газетах под условными заголовками «Заметки» или «Записная книжка». Можно предположить, что превращение дневниковых записей И. А. в самостоятельное художественно-публицистическое произведение «Окаянные дни» произошло в какой-то мере благодаря возникновению «Возрождения» и его редактору.

Струве сразу обратился к Бунину с предложением принимать участие в газете. И. А. с готовностью откликается и телеграммой извещает Струве, что надеется дать уже для первого номера небольшой рассказ, название для которого еще не придумано. Вслед за этой телеграммой он посылает письмо, где пишет, что «надежда не осуществляется»: «...на минуту мне показалось, что что-нибудь более или менее подходящее я отыщу для Вас в своих бумагах. Но, увы, не вышло: именно подходящего-то и не нашлось. А ведь для первого N это нужно особенно, дать в него что попало, какие-нибудь «незабудки» ни к селу ни к городу - неловко, он обязывает на что-нибудь бьющее в глаза и так или иначе связанное с тем «ликом», который в нем должен проявиться»2.

Тем не менее вскоре Струве получает от Бунина открытку с сообщением, что ему выслан фельетон, который называется «Окаянные дни». С тех пор «Окаянные дни» регулярно появляются на страницах «Возрождения». Публикуются там и бунинские стихи, рассказы, очерки из истории французской революции, литературно-критические заметки.

Молодая советская литература с ее поисками новых художественных форм так же чужда Бунину, как и породивший ее строй. За разрушением традиций и форм классической литературы, за неологизмами, часто превращающимися в развязные словесные выверты, он слышит голос «хама и зверя», торжествующего в России.

В увлечении близкого к евразийству журнала «Версты» новой литературой (увлечении, соседствующем с негативным отношением к эмигрантским писателям старшего поколения) Бунин видит шаги к примирению с тем миром, зеркалом которого являетс эта литература, миром, где прежней культуре не осталось места. Принадлежа по рождению к этой культуре, не приемлет писатель и модернистских течений, возникших в начале века.

Подчеркнутым интересом к советской литературе при холодном и даже враждебном отношении к русским зарубежным писателям старшего поколения отличался и эсеровский журнала «Воля России», ведущим критиком которого был М. Л. Слоним, утверждавший, что «Париж остается не столицей, а уездом русской литературы»1. Слоним обвинял эмигрантских писателей в том, что они не чувствуют «нового духа, веющего со страниц молодой литературы», не слышат «бодрые и будящие голоса в ее еще нестройном, но растущем хоре». «Грубость словаря молодых писателей, - объяснял Слоним, - не озорство и не случайность, а последствие революции и естественные явления изменени и обогащения литературного стиля». Старшее поколение русских зарубежных писателей, по мнению Слонима, уже отошло в историю: «Бунин очень хороший писатель, хотя для меня мертвый, потому что недвигающийся, застывший и принадлежащий к завершенной главе в истории русской литературы. Она давно уже дописана, а Бунин к ней только приписывает»2 (выделено Слонимом. - О.В.).

Это приближалось уже к тому, что писала советская критика. Вначале новая власть России пыталась сделать вид, что покинувших страну писателей не существует, в «Красной газете» даже появилась информация, что Мережковский умер, а Бунин утопился в Швейцарии. Но «замолчать» существование эмигрантских писателей все же не удавалось, и советская критика решила уничтожить их морально. А. К. Воронский посвятил творчеству Бунина, Шмелева, Куприна и Мережковского статью под показательным названием «Вне жизни и вне времени». Разбира книгу Бунина «Роза Иерихона», Воронский писал: «Он (Бунин. - О.В.) - настоящий художник - показал нам, чем и как на самом деле дышит наша эмиграция. Обитель мертвых там. И сам Бунин - человек могилы и холодной гибели»3.

В полемике с эмигрантскими и советскими оппонентами Бунин обнаруживает блестящий сатирический дар, не находивший применения в его художественных произведениях. Одно время издатель «Возрождения» А. О. Гукасов вынашивал план издания сатирического журнала, редактором которого, по предложению Струве, мог бы стать Бунин. Но вскоре политическая ориентация Струве перестала устраивать издателя «Возрождения». В августе 1927 года Струве пришлось уйти с поста главного редактора. Вслед за ним «Возрождение» покинул ряд сотрудников и постоянных авторов, разделявших его политические взгляды, в том числе и Бунин.

Единомышленники Струве перешли в созданную им в Париже еженедельную газету «Россия», на смену которой позднее пришел еженедельник «Россия и славянство». Обе газеты просуществовали недолго. Сотрудничество в них Бунина носило ограниченный характер. Он постепенно отходит от политических выступлений. Последним политическим призывом Бунина к европейскому миру, прозвучавшим со страниц «Возрождения», была поддержка обращения группы российских писателей к писателям мира, переданного из России летом 1927 года. По понятным причинам, под письмом нет подписей, и установление его авторства сегодня представляется крайне сложным. Этот документ был опубликован во всех крупных изданиях русского зарубежья. Присоединилс к этому обращению и И. С. Шмелев4.

Несмотря на усилия русских писателей раскрыть Европе глаза, их призывы о помощи мало трогали общественность Запада. Большинство стран уже признало новое правительство России, установились экономические отношения с Советским Союзом.

Боль от происшедшей катастрофы с годами притупляется, в ответах Бунина на политические анкеты появляются нотки усталости: «Все слова давно сказаны, и мое отношение не только к большевикам, но и ко всей «великой и бескровной» хорошо известно»5... Постепенно происходит привыкание к жизни на чужбине, возвращается творческое состояние. К этому времени уже написаны «Митина любовь», ряд стихотворений и несколько рассказов, идет работа над «Жизнью Арсеньева».

Однако отход от политических выступлений не означал примирения с «окаянным» режимом. В 1934 году, отвечая на анкету Российского общественного комитета в Польше, Бунин писал: «Только что получил Вашу открытку, спешу ответить на Вашу анкету - только на первый вопрос: «Почему мы непримиримы с большевизмом?» - после того, как большевизм так чудовищно ответил сам на этот вопрос всей деятельностью своего пятнадцатилетнего существования? Я лично совершенно убежден, что низменней, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена»1. В 1953 году, незадолго до смерти, Бунин правит «Окаянные дни» для нового издания.

Если советская критика 20-х годов расценивала публицистические выступления Бунина как «голос из могильной ямы», а критика «застойного» времени вскользь упоминала, что эта «публицистика» была случайным отклонением от творческого пути и недостойна пера писателя, то наша критика последних лет, опираясь на упомянутый разговор И. А. с женой о вступлении в Добровольческую армию, телеграмму Струве из Севастополя и факт избрания Бунина в 1920 году председателем «Союза русских литераторов и журналистов в Париже», определяет Бунина «одним из лидеров белого движения»2.

Такое определение кажется другой крайностью. Намерени писателя участвовать в политике все же так и не были осуществлены. Что же касается избрания Бунина председателем парижского Союза писателей, то в начале своего существования Союз не был организацией политической - сферой его деятельности была в основном экономическая поддержка эмигрантских литераторов, в его состав входили писатели и журналисты самых разных политических взглядов. Воззвание-протест Союза литераторов, подписанное Буниным как председателем, - против убийства заложников в советской России в ответ на «покушения на представителей коммунистической власти» - продиктовано не столько политическими, сколько гуманистическими соображениями - «против возможного убийства ни в чем не повинных людей»3.

Сочувствуя белому движению и с неизменным уважением относясь к Добровольческой армии, Бунин никогда не занимался непосредственно политической борьбой, не был членом никакой политической группировки и большевистский строй отвергал не столько с идеологической, сколько с моральной, эстетической, эмоциональной стороны, оставаясь прежде всего независимым от любых идеологий художником.

&ICIRC;.&AACUTE;.&ACIRC;&AGRAVE;&NTILDE;&EGRAVE;&EUML;&ARING;&ACIRC;&NTILDE;&ECIRC;&AGRAVE;&SZLIG;&YUML;

Все статьи печатаются по источнику первых публикаций. Частично сохранена авторская орфография и пунктуация. Конъектуры в угловых скобках. Надо отметить, что Бунин не всегда буквален в цитатах. Поскольку незначительные допущенные им неточности не влекут искажения смысла и сути сказанного, их указание в каждом конкретном случае редакция считает излишним.

Несколько слов английскому писателю

Уэллс рассказывает по воскресеньям о своем сентябрьском путешествии в Россию. Вот суть его рассказов (курсив мой):

- Я провел в России 15 дней, был в Петербурге, жив у своего приятеля Горького, был в Москве, всюду свободно разгуливал, видел почти все, что хотел... Русская действительность необыкновенно жестока и ужасна... Огромный, ужасающий, небывалый в мире и непоправимый развал... Великая держава погибла, благодаря шестилетней войне, своей внутренней гнилости и империализму... Среди всеобщей дезорганизации власть взяло правительство, ныне единственно возможное в России... Ценой многих расстрелов оно подавило грабежи и разбои, установило своего рода порядок... Социальный и экономический строй прежней России, столь схожий с европейским, развалился - и это грозное предостережение всей Европе...

- Развал этот очевиднее всего в Петербурге. Его дворцы теперь пусты или странно полны пишущими машинками новой власти, борющейся с голодом и иностранными завоевателями. Из всех несметных магазинов осталось с полдюжины лавок, среди них посудная и цветочная. Удивительно! В городе, где почти все умирают с голоду, все оборванны и в грязи, я мог купить за 5000 руб. букет крупных хризантем...

- Для осуществления государственного контрол и помехи спекулянтам закрыты и все рынки. Пустота придает городу нелепый вид, редкие прохожие в лохмотьях всегда торопятся, всегда с какими-то узлами, точно убегают куда-то. Мостовые в глубоких ямах, их ломают и растаскивают, равно как и деревянные дома...

- Советская статистика, очень откровенная и правдивая, говорит, что смертность среди остатков голодающего и страшно подавленного петербургского населения увеличилась почти вчетверо, рождаемость очень пала...

- В узлах прохожих - пайки или предметы торговли, обмена на продовольствие, хотя всякая торговля считается в России спекуляцией и со спекулянтами там разговор короткий - расстрел...

- Каждая станция - тоже толкучка, где торгуют продовольствием крестьяне, имеющие вид сытый. Они не против советской власти, они лишь истребляют иногда реквизиционные отряды, но это не восстания, - ничего подобного нет... Все прочие классы в большой нужде. Много лишь чаю, папирос и особенно спичек1 (и прекрасных). Но нет ни простынь, ни вилок, ни ложек - ничего дл домашнего обихода. Лекарств тоже нет. Нет даже бутылки для горячей воды, чтобы положить в постель...

- Всякий маленький недуг вырастает в серьезную болезнь. Почти все имеют хворый вид. Веселый, жизнерадостный человек - редкость... Операций делать почти нельзя...

- На собрании писателей Амфитеатров2 обратился ко мне с длинной и горькой речью. Он хотел, чтобы все сняли пиджаки и показали то рубище, что под ними... Все в этом разрушенном городе ужасающе голодают и мерзнут. Прошлой зимой во многих домах было ниже нуля, санитарные трубы замерзли, лопнули, - вы понимаете последствия. Все сбивались в одну комнату, коротая время за чаем, в полутьме...

- Железные дороги почти не действуют. Но, если бы и действовали, все равно был бы голод, - Врангель захватил продовольствие на юге... Во всех бедствиях виновны не большевики. Они не разрушали России ни силой, ни коварством. Нездоровый строй сам себя разрушил...

- Не коммунизм, а капитализм выстроил эти огромные, невозможные города. Обанкротившуюся империю загнал в шестилетнюю войну не коммунизм, а европейский империализм, ввергнувший Россию в целый ряд субсидированных нападений, нашествий и восстаний... Керенский не сумел заключить мира с Германией - и русский фронт покатился назад, домой...

- Искусство, литература, наука - все погибло в общей катастрофе. Уцелели одни театры: в Петербурге каждый день 40 спектаклей, то же и в Москве...

- Я слышал Шаляпина. Мы обедали у него. Он берет 200 000 рублей за выход и сохранил нормальную обстановку. Горький здоров, вырос духовно... Он не коммунист, как и я. Он при мне свободно спорил в своей квартире против крайних взглядов бывшего председателя петербургской чрезвычайки. Он завоевал доверие и почет у большевиков, одержим страстным сознанием ценности западной культуры, сделался официальным спасателем остатков культуры русской... организовал «Дом Науки». Тут центр выдачи пайков ученым, тут для них ванна, парикмахер, портной, сапожник... Я видел несчастные, озабоченные фигуры Ольденбурга3, Карпинского4, Павлова5...

- Наша блокада отрезала их от культурного мира; они лишены инструментов, даже простой бумаги, работают в нетопленых лабораториях... Многие из них уже впали в отчаяние. Они целых три года со ступеньки на ступеньку спускались в полный мрак, никак не ожидали, что увидят свободного, независимого человека, который так легко приехал из Лондона, которому возможно не только войти к ним, но и вернуться в потерянный для них цивилизованный мир. Точно неожиданный луч света в темнице!

Я видел Глазунова6, это уже не прежний большой, полнокровный человек, он худ, бледен, платье на нем висит. Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, во всем обильный, с веселой толпой, с теплыми светлыми комнатами. Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочно организованной цивилизации...

- Смертность среди выдающихся русских людей теперь чрезвычайно высока. Они не могут жить в хижине кафра...

- Писание новых книг, кроме поэзии, прекратилось в России, но большинство писателей работает при грандиозном издании горьковской энциклопедии всемирной литературы, над переводами для нее... хотя как будет распространяться эта литература? Книжные лавки закрыты, книготорговля, как и всякая другая, запрещена... Большевики, верные лишь Корану Маркса, не только лишенному созидательных идей, но и враждебному им, никаких планов строительства новой жизни не имеют, знают лишь классовую борьбу, во всем неуклюже импровизируют... Возможно, что эта жизнь умрет на руках у них...

Такова суть двух огромных, повторяющих все одно и то же статей Уэллса. Третья - вариант двух первых. Уэллс говорит: был в России строй «еще более слабый, гнилой, чем наш», потом пришла великая смута, керенщина, «болтовня партий», «трупы на улицах»... Одни большевики «имели волю, веру, организацию» (волю к чему, веру во что - Уэллсу безразлично), одни большевики установили некоторый порядок; власть их, конечно, странна уже хотя бы по одному тому, что «в России совсем нет еще рабочего класса», «коммунистов не наберется и одного процента», но ведь Колчак, Деникин, Врангель - «авантюристы, разбойники, лишенные всякой идеи», а у большевиков она все-таки есть, «они выше своих врагов, хотя неуклюжи, кровавы»... «они дали народу землю, мир с Германией»... «чрезвычайки подавили всю оппозицию, в них работают люди узкие, фанатики, но честные, работающие с определенной целью»... Марксизм учение тупое, «я ненавижу даже бороду Маркса и его совиную физиономию», и большевики, будучи марксистами, смешны для меня, жалки своей верой в европейскую революцию, «которой, конечно, не будет», но они «честные люди»... Что будет Уэллс писать дальше, я не знаю, да и не интересуюсь, ибо справедлива английская пословица, что для того, чтобы узнать, испортился окорок или нет, вовсе не надо съедать его весь. Но то, что я уже узнал, то, что я уже услыхал от английского писателя, возмутило меня, писателя русского, до глубины души.

Нельзя не отозваться на слова такого известного и, значит, влиятельного человека, как Уэллс, и вот я экстрактирую его статьи, чтобы резче выступил их ужасный, а порою смехотворный смысл, сжато повторяю их с определенной агитационной целью - слушайте, слушайте, христиане, люди XX века и цивилизованного мира, что говорится о России не одними нами, которых подозревают в пристрастии, но и знаменитыми англичанами!

Мне, которому слишком не новы многие открыти Уэллса насчет ужасов в России, было все-таки больно и страшно читать его; мне было стыдно за наивности этого туриста, совершившего прогулку к «хижинам кафров», в гости к одному из людоедских царьков (лично, впрочем, не людоеду, «он не коммунист, как и я») - стыдно за это неподражаемое: «бедные дикари, у них нет даже бутылки горячей воды для постели!» - стыдно за бессердечную элегичность его тона по отношению к великим страдальцам, к узникам той людоедской темницы с «ванной и парикмахером», куда он, мудрый и всезнающий Уэллс, вошел, «как неожиданный луч света», куда «так легко», так непонятно легко для этих узников прогулялся он, «свободный, независимый» гражданин мира, не идеального, конечно, но ведь все-таки человеческого, а не скотского, не звериного, не большевистского, - стыдно, что знаменитый писатель оказался в своих суждениях не выше любого советского листка, что он без раздумья повторяет то, что напел ему в уши Горький, хитривший перед ним и для блага Совдепии, и для приуготовления себе возможного бегства из этой Совдепии, дела которой были весьма плохи в сентябре. Я обязан сказать кроме этого еще и то, что я, не 15 дней, а десятки лет наблюдавший Россию и написавший о ней много печального, все-таки от всей души протестую против приговоров о ней г.г. Уэллсов.

Похоже, что Уэллс поехал в Россию, где остались только прекрасные спички, хризантемы и поэзия советских поэтов, частью из любопытства, частью потому, что такие поездки дают сенсационный материал для статей, и, главное, с целью патриотической: подтвердить «правильность» английской политики, говорящей, что Россия все равно погибла и что для ее же блага нужно вступить в сношения с правительством, «увы, единственно достойным ее» и на траты за «передышки»7 весьма щедрым.

Я объясняю себе дифирамбы Уэллса Горькому прежде всего тем, что г.г. Горькие весьма полезны английским туристам в качестве гидов по советскому аду, вступают с ними в некое безмолвное соглашение, инспирируют их. «Мы, мол, понимаем, что именно нужно знать и слышать вам, вы, конечно, вполне невежественны насчет нашей экзотической страны, но мы подскажем вам кое-что. Скрывать всю нашу гнусность теперь уже глупо, поэтому будем говорить начистоту, не будем прибавлять, что за неимением гербовой пишут на простой - мы власть неважная, но единственно подходящая для России, - будем, кроме того, и плакаться перед Европой: пожалейте несчастный Петербург, гибнущий из-за блокады! Все это полезно и нам и вам. Вы, конечно, не Бог весть какие друзья наши, но все равно, - мы за ценой не постоим, а вы уж признайте нас так или иначе, сделайте вид, что и вам стало жалко «остатков русской культуры» и дайте нам «передышку», а там видно будет, чья возьмет...»

Считаю своим долгом заявить, что дело свое Уэллс исполнил все-таки чересчур неловко и даже комично.

В статьях Уэллса что ни строка, то ужас, - один вид Петербурга и его прохожих чего стоит! - а он только бессердечно элегичен; в его рассуждениях что ни слово, то перл, но он совсем не понимает, как жутки и даже кощунственны порою его смехотворные и наивные замечания: «да, там всюду ужас, смерть, непроглядная ночь, пустота погоста, но спичек, хризантем и пишущих машинок для борьбы с иностранными завоевателями - сколько угодно!» Он не понимает, что некоторые вещи не всегда удобно разглашать, некоторые мысли неловко выражать вслух. Помилуйте, чего только не врали ему о Совдепии, а вот он поехал - и ничего себе, свободно разгуливал, за 15 дней увидел в стране, занимающей часть земного шара, почти все... видел в гостях у Горького всемирно известного палача, который вовсе не кусается, а только «подавляет оппозицию» путем чрезвычайки, который дружит с Горьким (вообще снискавшим себе почет и доверие у палачей, очень, кстати сказать, идейных и честных), видел, говорю, этого палача, и он, представьте, дозволяет свободно спорить с собою этому самому Горькому, находящемуся, слава Богу, в добром здоровье и очень выросшему духовно... И, читая Уэллса, мне то и дело хотелось воскликнуть: «Ах, г. Уэллс, г. Уэллс!»

Вот он наблюдает и мыслит, руководимый своим Виргилием: «Развал небывалый, ужасающий; но ведь он не только есть, но и был, ибо Временное правительство не сумело заключить мира, и русский фронт покатился назад, - так что в чем же виноваты большевики?»

И дальше: «Среди всеобщей дезорганизации власть взяло коммунистическое правительство, для России единственно пригодное, хот в России не наберется и одного процента коммунистов»...

И мне очень хочется спросить: что это такое, г. Уэллс, - наивность, неосведомленность в том, что известно теперь даже детям, или что-нибудь другое?

Разве Временное правительство хотело, да только не смогло заключить мир? Развал нашего фронта разве не есть дело прежде всего большевиков и немцев? Разве не Ленин орал в Петербурге в апреле 17 года: «Да здравствует мир с немцами и - гражданская война, мировой пожар!»

Он, видите ли, совсем не хотел и не хочет шестой год длить войну, он пожалел Россию, - увидал всюду «трупы и дезорганизацию» и волей-неволей взял власть в свои руки, правда, «неуклюжие, кровавые», но единственно подходящие для России, и это империализм «ввергает ее в целый ряд субсидированных нападений и восстаний», а он решительно ни на кого не нападает, он против восстаний и субсидий (и особенно для некоторых английских газет)!

Но нет, г. Уэллс, дело было все-таки не совсем так: Ленины целую неделю громили Москву из пушек руками русских Каинов и пленных немцев, Ленины бешено клялись, захватывая власть: «Наша победа уже не даст подлой буржуазии сорвать Учредительное собрание, навсегда обеспечит вам мир, хлеб, свободу!» - и это Ленины штыками разогнали это самое Собрание, это они, вместо мира, стали тотчас же после захвата власти «ковать» красную армию «на бой со всем буржуазным миром до победного конца», это Ленины задушили в России малейшее свободное дыхание, они увеличили число русских трупов в сотни тысяч раз, они превратили лужи крови в моря крови, а богатейшую в мире страну народа, пусть темного, зыбкого, но все же великого, давшего на всех поприщах истинных гениев не меньше Англии, сделали голым погостом, юдолью смерти, слез, зубовного скрежета; это они затопили весь этот погост тысячами «подавляющих оппозицию» чрезвычаек, гаже, кровавее которых мир еще не знал институтов, это они, которым вы дерзаете противопоставлять «разбойников» Деникина и Врангеля, целых три года дробят черепа русской интеллигенции, они заточили в ногайский плен великих Павловых, это от них бежали все имевшие возможность бежать - ум, совесть, честь России, - это благодаря им тщетно вопил к христианской Европе покойный Андреев: «Спасите наши души!» - это при их ханской ставке из всех русских писателей осталось почти одно отребье их да ваш «приятель», скупающий на казенные деньги полуживые души и голодные животы русских интеллигентов дл этой подлой комедии с «энциклопедией» - в стране, несчастные, оплеванные, раздавленные сыны которой, точно выходцы загробного мира, дивятся вам, даже пугаются вас, «свободный, независимый» Уэллс, грозящий буржуазному миру, как и я когда-то грозил «господам из С.-Франциско»: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» - и не понимающий, что на этой бедной земле все-таки все познается, увы, по сравнению.

«Ценой многих расстрелов они подавили грабежи и разбой...» Нет, не «многих», а несметных, все еще длящихся и длящихся, и вовсе не «подавили», а только возвели грабеж в закон, в норму, назвав их реквизициями и «отбиранием излишков», а разбой - трибуналами, чрезвычайками, да и то только в больших городах: по всей прочей необъятной земле русской кровь от руки разбойников и грабителей течет буквально реками уже без всякой нормы, даже не «в порядке проведения в жизнь красного террора», как выражаются советские газеты, паскудные, кровавые страницы коих так часто украшает ваш «приятель»!

«Пишущие машинки новой власти, борющейся с иностранными завоевателями...» - это тоже недурно сказано, не хуже того, что Врангель, захватив Крым, т.е. одну крохотную частичку России, лишил всю Россию всего, всего, кроме советских поэтов, спичек и хризантем!

«Не коммунизм выстроил эти огромные, невозможные города...» Правильно, г. Уэллс, коммунизм не выстроил еще даже и свиной закуты, и вольно же, в самом деле, империализму «строить такие огромные города»!

«В Петербурге каждый вечер 40 спектаклей...» Да, совершенно верно, как и то, чего не скрывает и сама «откровенная и правдивая» советская статистика: и расстрелов каждый вечер 40, 50, 100.

«Наша блокада отрезала Павлова от культурного мира»... Увы, опять и опять немного не так, г. Уэллс, - Павлов не раз, но совершенно тщетно молил выпустить его из ада, столь мило изображенного вами, столь дивно сочетавшего в себе «хижину кафра» - и «Дом Науки» с бритьем для умирающих от голода, чрезвычайку, где «знают, зачем работают», где с рук живых людей сдирают так называемые «перчатки», - и «Дом Литературы», к сожалению, «прекратившейся, за исключением поэзии», в России.

«Горький не коммунист, он растет духовно...» О, да, растет, растет! Он, который 7-го февраля 1917 г. назвал Ленина и Ко «проходимцами, предателями родины, революции, пролетариата, именем коего они бесчинствуют на вакантном троне Романовых», а 1 мая 1919 г. участвовал во «всемирном» съезде коммунистов и говорил, что «русские коммунисты, честнейшие в мире люди, творят дивное, планетарное дело», а недавно заявил, что 95% этих коммунистов «бесчестные грабители и взяточники», - он несомненно растет! Я ведь видел его не три раза в жизни, как вы, знаю его не несколько дней, а 21 год и не дивлюсь этому росту. Много слышал я от него и песен о «ценностях западной культуры», которую вы, г. Уэллс, считаете, впрочем, «гнилою»!

Но я бы никогда не кончил, цитируя вас, доказывая вам то, что уже давно известно всему миру. Вот вы заявляете: «Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочной цивилизации...» Что мне остается, как не подписаться под этим великолепным открытием, хот оно, повторяю, и не совсем вяжется с вашими иеремиадами насчет «гнилой цивилизации империалистов»? Вот вы грозно ополчаетесь на «полицейский строй» прежней России, но ведь, г. Уэллс, этот строй был «столь похож» на ваш! Вот вы говорите про Глазунова: «Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, с веселой толпой, с теплыми, светлыми комнатами» - и у меня застилаются глаза такими едкими слезами горя, каких не дай вам Бог испытать никогда! Часто случается и так: еду или иду я по Парижу, смотрю, думаю что-нибудь совсем не связанное с Россией - и вдруг, в каком<-то> странном изумлении, мысли мои обрываются, и я внутренне восклицаю: ах, Бог мой, вот идут, едут, разговаривают, смеются люди - и ничего себе, никто их не бьет, не грабит, не ловит, никого они не боятся, сыты, обуты, одеты... И тогда сердце мое охватывает такая боль, такая ярость к вашим «приятелям», что не мудрить мне хочется, не спорить с подобными вам, а только кричать, плакать от этой боли и от жажды нестерпимой мести!

Любезный собрат, мы не забудем вашего заявления, что мы достойны только тех висельников, у коих вы гостили 15 дней, и что наши Врангели - «разбойники».

Я пишу эти строки в дни наших величайших страданий и глубочайшей тьмы. Но взойдет наше солнце, - нет среди нас ни единого, кто бы не верил в это!

И тогда мы припомним вам, как унижали вы нас, как хулили вы имена, для нас священные.

Общее дело (Париж). 1920. ? 132-133. 24-25 ноября

1Ср. следующие данные. В результате сокращения числа рабочих и количества спичечных фабрик на каждую душу населения приходилось в 1920 г. лишь 4,7 коробков спичек вместо 24,2 коробков в 1914 г. (Известия ВЦИК. 1921. N 208. 18 сентября). Данные приводятся по газете «Новая русская жизнь» (Гельсингфорс). 1921. N 221. 27 сентября.

2Амфитеатров Александр Валентинович (1862-1938) - писатель, до революции сотрудничал в московских юмористических изданиях, автор исторических и мистико-фантастических романов. По данным библиотечных опросов, был одним из самых читаемых в России авторов (до революции вышло 33 тома из 37-томного собр. соч.). В эмиграции с 1921 г.

3Ольденбург Сергей Федорович (1863-1934) - востоковед, автор многочисленных работ по истории культуры и религии древней и средневековой Индии, истории буддийского искусства и искусству народов стран Востока и др. Академик Петербургской Академии наук (1900), позже - АН СССР. Секретарь АН (1904-1929).

4Карпинский Александр Петрович (1846-1936) - русский и советский геолог, общественный деятель. С мая 1917 г. - первый выборный президент Петербургской Академии наук.

5Павлов Иван Петрович (1849-1936) - ученый-физиолог, создатель учени о высшей нервной деятельности. Член-кор. АН - 1901 г., академик АН - 1907 г. Лауреат Нобелевской премии (1904). С 1896 по 1924 г. - зав. кафедрой физиологии Военно-медицинской академии. С 1925 г. до конца жизни - зав. физиологической лабораторией при Институте экспериментальной медицины.

6Глазунов Александр Константинович (1865-1936) - русский композитор и дирижер. С 1899 г. - профессор Петербургской консерватории, с 1905 г. - ее директор. После революции 1917 г. - ректор Петербургской консерватории. С 1928 г. жил за границей. Умер в Париже.

7Слово, взятое Буниным в кавычки, стало в начале 20-х годов почти термином, широко употреблявшимся большевиками для объяснения своей политики передачи части русских земель иностранным государствам как уступки «империалистам» за передышку. Лучше отдать часть территории, но сохранить «оазис» большевизма. Европа и мир накануне краха, и когда коммунисты всех стран придут к власти, они вернут отнятое империалистами.

«Многогранность»

Хохол выпил в корчме кварту сивухи и, уронив голову на стол, заснул. Корчмарь все время сидел над ним и кричал ему в ухо:

- Две кварты! Две кварты!

И хохол проснулся в полной уверенности, что он выпил именно две кварты.

А чем мы лучше этого хохла? Дурачить нас, и всегда-то не отличавшихся особой трезвостью ума и чувств, сбивать нас с толку - необыкновенно легко.

Вывесят огромнейшую вывеску: «Пролеткульт!» - и где же? - совсем рядом с десятью чрезвычайками, где всяческие представители русской культуры истязаются и убиваются денно и нощно (да не просто, а со смаком, например, над клозетной чашкой), - и сделано дело: мы уже разинули рот, мы уже бормочем:

- Нет, знаете, в этом-то им надо отдать справедливость, о культуре-то они заботятся!

Убьют или уморят, доведут до смерти физической или моральной Васнецова, Репина и тут же закажут компании каких-нибудь Маяковских «художественно» размалевать пятьсот дуг (по числу оставшихся на весь Петербург, еще не совсем околевших с голоду лошадей) - и опять готово:

- Ну, нет, батенька, уж что-что, а художество у них в большом почете!

В Одессе, когда человек старается вбить вам в голову, что вы не одну, а две, две кварты выпили, по-заячьи путает следы, бешено утверждает то одно, то другое, совершенно противоположное, - сразу обрывают такого человека:

- Слушайте! Довольно крутить Янкеля! Не валяйте дурака!

И вот я обращаюсь с горячим призывом:

- Дорогие соотечественники! Да доколе же это будет? Доколе будут так грубо морочить вас! Протрите глаза и оборвите же наконец человека, который так издевательски крутит Янкеля!

Вот я опять читаю в газетах: «Думали многие и, может, и сейчас думают, что большевики охраняют, берегут науку... А ученые говорили мне в Петербурге: «Разрушьте, когда будете в Европе, эту легенду! Мы два года не получали пайков, получали только карточку В., то есть карточку буржуазных прихвостней. Нас арестовывали, мы вымирали с голоду!» И точно - за два с половиною года советской власти умерло десять процентов профессуры и врачей... Знаменитый физиолог Павлов молил выпустить его за границу... Ленин приказал ему ответить категорическим отказом, только разрешил предоставить индивидуальный паек... Павлов отверг паек, заявив, что он не желает быть сытым в то время, когда его коллеги умирают от истощения десятками...»

А вот какое, якобы частное, письмо прочел я в газетах несколько дней тому назад:

«Богатство и величие страны измеряются мощью и величием ее умственных сил, Владимир Ильич! С учеными нужно обращаться возможно лучше и особенно у нас, где умственное развитие надолго стало невозможным... Нельзя истреблять цвет интеллигенции, отрубать народу голову, уничтожать мозги нашего и без того убогого народа... «Красные» такие же враги народа, как и «белые»... Я не колеблясь предпочитаю находиться под гнетом «белых», ибо с вами мне больше не по пути!»

Как вы думаете, кто это опять «крутит Янкеля»? Это опять Горький - в письме к Ленину!

Знаю, это ужасно скучно, что я опять о нем.

Но что же делать? Влияние его очень велико, волею судеб - он очень известный русский человек, и вспомните, скольких сбил с толку его открытый переход к большевикам, его двухлетний и горячий труд плечом к плечу с «Владимиром Ильичем», с Петерсом, с Дзержинским, его акафисты советской власти! Недаром же после убийства Урицкого (когда, по свидетельству петербургской «Красной газеты», в одну ночь была убита «ровно тысяча» ни в чем не повинных людей, а Горький выступил председателем на торжественном собрании Цика), недаром повесили большевики плакаты по всему Петербургу: «Примирение русской интеллигенции с советской властью!» - и ассигновали Горькому миллионы на издание «Пантеона всемирной литературы»!

После того - сколько раз разевала рты почтенная публика, благодаря Горькому! О, он хорошо знает нашу зыбкость и силу путания следов! Он знает, что значит к черту отшвырнуть все меры, все границы обычного, среднего: средний человек, привыкший к мере, непременно ошалеет, непременно растеряется.

Приехали в Москву два-три жулика из Индии, а он на весь мир возгласил, что на поклон к «святому, величайшему из великих Владимиру Ильичу» течет вся Индия от Гималаев до Цейлона, - и обалдел Париж, Лондон:

- А-а! Кажется, и впрямь все готово в Индии к канонизированию этого косоглазого плута, который, по словам Горького, «так чудесно хохочет», стоя по горло в крови и грязи!

Спас Горький одного своего знакомого от расстрела - одного из тысячи, расстрелянной той самой властью, которую он так славословит и так подкрепляет своим влиянием, - и опять мы растеряны:

- Все-таки, знаете, спасает... Все-таки смягчает эту власть... А потом этот «Пантеон»... Все-таки, знаете, это сохранение хоть остатков русской культуры...

Да и как не растеряться? «Он многогранный... Он не политик... Он не подходит под общую мерку...»

И Горький, отлично учитывая нашу нетрезвость, все пышнее и пышнее являет свою «многогранность», особенно тогда, когда ухудшаются советские делишки.

И теперь уже сам черт не разберет, что он думает и исповедует: то русские мужики и рабочие - «дикари, хвастуны и лодыри», то они «пламенные борцы»... то советская власть творит дивное, планетарное дело, то «я с белыми, а не с вами, - мне, я вижу, не по пути с такими разбойниками... Раз вы избиваете мозг России, русскую интеллигенцию - до свидания, имею честь кланяться!»

О-о, Бог мой, наконец-то открыта Америка! Догадался-таки, прозрел на исходе третьего года!

Но нет, даже и в Одессе не крутят Янкеля так грубо!

P.S. "Я далек от политики... сам у большевиков на подозрении... Девяносто пять процентов коммунистов - нечестные люди, далекие от коммунизма, склонные к мошенничеству и взяткам..."

Я прочел это, когда моя статья была уже написана. Это заявление Горького г. Борису Соколову1, это отрывок из только что опубликованной заметки Соколова «Беседа с Горьким».

А я опять сделаю буквальную выписку из речи Горького на прошлогоднем «всемирном» съезде представителей III Интернационала, напечатанной в N 1 «Коммунистического Интернационала» (Москва, май 1919 г.):

«Каждый должен признать планетарное значение деяний честнейших русских коммунистов... Их честное сердце не колеблется, честная мысль чужда соблазну уступок, честная рука не устанет работать...»

Он, без конца агитирующий путем всяческих посланий о красе советской власти, канонизирующий Ленина, председательствующий на съездах III Интернационала, - он «далек от политики»...

А то, что он заявляет теперь, что 95% «честнейших» коммунистов бесчестно, это г. Соколов называет только «непонятной двойственностью» его!

Общее дело (Париж). 1920. ? 113. 5 ноября

1Соколов Борис Федорович (1893-?) - писатель, публицист, автор очерков о жизни в советской России 20-х годов, многие из которых издавались на иностранных языках. В эмиграции выпустил книги: «Большевики о большевиках. Советские документы и материалы 1919 года» (Париж, 1919), «На повороте. Рассказы и очерки из советской жизни» (под псевд. Борис Чужой. - Париж, 1920), «Наука в советской России» (Берлин, 1921), «Мятеж или искание» (Прага, 1921), «Спасите детей!» (Прага, 1921), «Палач» (Брюссель, 1921), «О тех, кто ищет» (Прага, 1926) и др.

Записная книжка

У знакомых - только что полученное из Москвы письмо. Между прочим в нем сообщается: среди прочих плакатов, в несметном количестве продолжающих наводнять совдепию, появился недавно еще один, - новое произведение московских правителей и придворных художников и поистине символическое: изображен огромный костяк - смерть, а у ног этого костяка - огромная вошь, которой он пожимает своей дланью одну из клешней. Подпись под этой жуткой гнусностью гласит:

- Граждане! Блюдите чистоту!

«И в это-то время, - прибавлено в письме, - когда мы, уже давным-давно забывшие, что такое баня, спящие в тех же грязных лохмотьях, в которых сидим и весь день, все разим псиной и когда кусок мыла стоит у нас 5000 рублей!»

* * *

Погиб целый народ - калмыки. В прошлом году при Деникине работала комиссия по расследованию большевистских злодеяний1, состоявшая из видных общественных и судебных деятелей и собравшая богатейший и достовернейший материал, который частично привезен на днях в Париж.

Я видел прибывшего вместе с этим материалом приятеля, ближайшего сотрудника этой комиссии, известного земского деятеля и писателя. Он между прочим говорит:

- Нам документы давал главным образом, конечно, лишь Юг России. Но и этого было слишком достаточно, чтобы просто в тупик стать перед той картиной, которая развертывалась перед нами за нашей работой. Взять хотя бы один уголок этой огромной и страшной картины - тот отдел наших документов, который касается религиозных кощунств, религиозных гонений и мученичества верующих и священнослужителей. Я убежден, что еще мало кто отдает себе ясный отчет, что сделано большевиками, вот хотя бы в этой области. С трудом верится, а меж тем это факт, что Россия XX века христианской эры далеко оставила за собой Рим с его гонениями на первохристиан и прежде всего по числу жертв, не говоря уже о характере этих гонений, неописуемых по мерзости и зверству. А что до калмыков, о которых я давеча упомянул, то, выражаясь фигурально, на моих глазах произошла почти полная гибель этого несчастного племени. Как известно, калмыки - буддисты, жили они, кочуя, скотоводством. Когда пришла наша «великая и бескровная революция» и вся Россия потонула в повальном грабеже, одни только калмыки остались совершенно непричастны ему. Являются к ним агитаторы с самым настойчивым призывом «грабить награбленное» - калмыки только головами трясут: «Бог этого не велит!» Их объявляют контрреволюционерами, хватают, заточают - они не сдаются. Публикуются свирепейшие декреты - «за распространение среди калмыцкого народа лозунгов, противодействующих проведению в жизнь революционной борьбы, семьи виновных будут истребляемы поголовно, начина с семилетнего возраста!» - калмыки не сдаются и тут. «Революционное крестьянство захватывает земли, отведенные некогда царским правительством для кочевий калмыков, для их пастбищ», - калмыки принуждены двигаться куда глаза глядят для спасения скота от голодной смерти, идут все к югу и к югу. Но по дороге они все врем попадают в полосы военных действий, в «сферы влияния» большевиков - и снова лишаются и собственных жизней, и скота - рогатый скот и отары их захватываются и пожираются красноармейцами, косяки лошадей отнимаются для нужд красной армии, гонятся куда попало - к Волге, к Великороссии и, конечно, гибнут, дохнут в пути от голода и беспризорности. Так, изнемогая от всяческих лишений и разорения, скучиваясь и подвергаясь разным эпидемиям, калмыки доходят до берегов Черного моря и там останавливаются огромными станами, стоят, ждут, что придут какие-то корабли за ними, - и мрут, мрут от голода, среди остатков дохнувшего скота... Говорят, их погибло только на черноморских берегах не менее 50 тысяч! А ведь надо помнить, что их и всего-то было тысяч 250. Тысячами, целыми вагонами доставляли нам в Ростов и богов их - оскверненных, часто на куски разбитых, в похабных надписях Будд. От жертвенников, от кумирней не осталось теперь, может быть, ни единого следа...

Общее дело (Париж). 1920. ? 135. 27 ноября

1 «Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков» была создана в декабре 1918 г. по указанию держав Антанты. Издавала сборники собранных документов. Предисловие к французскому изданию этих материалов подготовлено П.Б.Струве (1919).

Значительное число калмыков оказалось в эмиграции. Существовало несколько организаций калмыков-эмигрантов. Наиболее известные из них - «Культурная комиссия» в Чехословакии (с 1927 г. ею издавался непериодический журнал «Улан Залат» на калмыцком и русском языках), «Калмыцкий Комитет по делам беженцев» в Болгарии, «Калмыцкий эмигрантский союз» во Франции.

Итоги1

Итак, еще год прошел - неужели опять вс наша надежда только на «будущее»? Но если так, то скажите пожалуйста, как спрашивал один простодушный ибсеновский герой, - «скажите,, пожалуйста, в котором же году наступит будущее?»

Итоги прошлого года на редкость печальны и страшны. И помимо всего прочего уже вовсю идет в России ужасающая реставрация реакции, теперь уже всенародная, а не только комиссарская. Ленин называет это своим «новым курсом».

Сколько раз слышал я за время революции едкую фразу:

- Революция не делается в белых перчатках!

И сколько раз думал я тогда: «Прекрасно, реставрация делается в ежовых рукавицах!»

Теперь время этих рукавиц наступает в полном блеске.

_______

Большинство эмиграции очень пало духом. Одни - просто потому, что реставрационный процесс будет долог, что он не помешает Ленину продержаться еще год, два при всей призрачности его власти. Другие - в силу того, что уже не остается никаких надежд на «завоевания революции»...

Что ж, это все расплата. Не хотели считаться со свойствами русской истории, с ее «повторяемостью», на которую указывал Ключевский... Не предугадали, что дело опять кончится Тушинским Вором с его, по выражению Герцена, «вовсе не демократической, а только кабацкой партией»... Подняли крик о «реакции» на смех курам, в первые же мартовские дни семнадцатого года... И накричали реакцию такую, какой еще на земле не бывало. Она длилась год, два, три, четыре - казалось бы, чего хуже? Но нет, все еще не повергали в ужас «генеральские ботфорты, генеральские авантюры». - «Этому пора положить конец!» - И положили...

Были «директории», «учредительные собрания», надежды на восстания, на «народный гнев», на «зеленых», - Савинков договорился даже до того, будто эти дезертиры и грабители «мыслят новыми категориями», - были ставки на Кронштадт, на Антонова, наконец - на голод, на то, что в Москве уже расцвел «цветок свободы», оказавшийся «прокукишем»2... Мысль об интервенциях приводила в ярость, хотя их и в помине не было, горой стояли против них, ибо «охраняли честь и достоинства России», - это при нашем-то всемирном позорище, при руке, протянутой ко всему миру за сухой коркой! - доказывали, что «генералы опирались лишь на голые штыки» и что «Россия не пошла за ними», точно голые руки лучше голых штыков, точно не штыками крепки большевики, точно пошла Россия за Черновым, за Савинковым, за кронштадтцами... На что теперь надеяться? Вести из России превосходят человеческое воображение... В столицах жизнь начинает «бить ключом», но ключ бьет для одного счастливого на миллион несчастных, и счастливец этот или комиссар, или волк, щука, кулак в архиежовой рукавице... Пещерный голод, библейский мор пожирали Россию год за годом, людей расстреливали, как собак, десятками тысяч, сифилис моральный и физический отравлял русскую кровь на целые поколения, - с нас же все скатывалось, как с гуся вода: <«Л>ишь бы не реакция! Пусть Россия сама изживет большевизм!»3 Ну, вот и изживает...

_______

И все-таки некоторые «бодро смотрят вперед», сами же сообщают вещи, от которых волосы на голове должны стоять дыбом, а кончают неизменно за здравие.

Про некоторую часть литераторов и говорить нечего, хотя то, что они изрекают, тоже весьма показательно и подхватывается толпой, русской толпой, давно уже привыкшей жить литературно, заражаясь словесной пошлостью и словесным блудом, уже давно и пышно цветущими в русской литературе. Послушайте-ка, что поют в Берлине разные «Скифы», Эренбурги, Белые! Вот отчет (в «Руле») о лекции Андрея Белого: «Культура современной России». Лектор говорит: «Внешняя культура гибнет, люди живут без элементарных благ цивилизации... Но пусть рушатся дома - выстроим новые!.. Все старые формы рухнули, но не беда, - будут новые... Пусть царит тьма - вспыхнет новый свет!» Какие формы, какой свет, этого лектор еще не знает и сам признается в своем незнании. Но что с того? Лектор, не запинаясь, несет «мистически-светлые» пошлости...

Дело, однако, все-таки не в литераторах. Гораздо важнее оптимизм некоторых людей жизни и политиков. Эти надеются, видите ли, как раз вот на эту самую «третью, крестьянскую Россию», хотя она уже вся пришла в кочевое состояние, - так сами же оптимисты и говорят: «Теперь Русь живет на колесах!» - хотя она уже поела последних сусликов, хотя мрет с голоду уже около 40 миллионов, не считая городов, голодающих уже четыре года, хотя русские матери топят своих детей в реках... Чем этот оптимизм лучше большевистских восклицаний, например, того, котор<ое> я недавно прочел в большевистском «Пути»?

«Граждане! На заре новой прекрасной жизни пять миллионов малюток погибает от голодной смерти!»

_______

Каковы последние вести из России?

Вот кое-что наиболее типичное и наиболее достоверное.

Во-первых - из одного петербургского письма4:

- Переживаем трагедию замещения старых богов - новыми... Всем старым партиям - конец... Общий лозунг - «обогащайтесь!» - Больше не будет Тургеневых, Толстых, б у д у т Стиннесы5 и Ратенау6, будут янки... Остатки прежней интеллигенции умирают в нищете, в самом черном труде... У новых людей - повадки, манеры резки, грубы, особенно неприятна молодежь - многие совершенно дикие волки... Неравенство растет...

Колоссальная безработица... Рабочие, прислуга, мастеровые бегут в деревню... Школы в неописуемом состоянии, университеты мертвы... Время ужасающего индивидуализма, хищничества, зависти, бессердечия к чужим страданиям...

Во-вторых - из доклада, читанного в Петербурге известным педагогом Золотаревым о русской молодежи7:

- Среди молодежи, как и всюду, - высокая смертность, болезненные апатии, равнодушие, острая тоска... Но наряду с этим - русский янки, практик, скептик...

И наконец, в-третьих, - из тех многочисленных докладов, которые сделал за последний месяц в Париже и в буржуазных, и в социалистических кругах С. С. Маслов, известный кооператор, эсер, только что бежавший из России с огромным запасом всяческих наблюдений и цифровых данных, герой дня среди русских в Париже, «будущий - Стамболийский»8, как его у нас называют:

- Россия вымирает - и деревня, и город... За 23 года, предшествовавшие революции, население Р<оссии>, несмотря на войну, увеличилось почти на 30 миллионов, за последние же четыре года в 2 центральных губерниях оно уменьшилось на целых 3 миллиона... Чистым хлебом питается только 9 процентов населения... Больше всего вымирают города, из городов бегут все, кто может... Но и деревня бежит в поисках хлеба. Русь теперь живет на ходу, на колесах, целые области стали пустыней... В городах буржуазия наполовину вымерла, интеллигенция - тоже, пролетариат разбит и разбежался, - из 9 миллионов осталось 4... В городах дома уничтожены и испорчены на одну треть, нижние этажи залиты водой и человеческими испражнениями... Продукция промышленности сократилась в 8 раз... Но и в деревне дворы значительно разрушены, инвентарь гибнет последний, земл испорчена, малоурожайна, часто пустует - посевы сохранились на 44 процента... Разрушены и всяческие промыслы...

- По всей России - великое обнищание, десятки миллионов умирающих с голоду, острый недостаток одежды, обуви, медицинской помощи, холод, холера, тьма, тиф, сифилис...

- Государственное хозяйство дает баснословный дефицит... Налоги и контрибуции приносят грош, хотя при взыскании их употребляются драконовские меры и даже пытки, - мучат мнимыми расстрелами, иногда даже живым замораживанием, жарят на горячих плитах, - докладчик ручается, что были даже и такие случаи...

- Образование? На народное образование государство тратило до революции около 7 процентов бюджета, теперь - всего 10, да и то что толку? Учебных пособий нет, качественный состав учителей страшно понизился, учительницы живут проституцией... Университеты? Но, например, во главе одного университета стоит некто Горовой, безграмотный человек с уголовным прошлым... Литература? Погибла совершенно, - правительство покровительствует одним хулиганам из стихотворцев...

- Нравы ужасны, настроения - тоже... Рабочие разбиты, пассивны, солдаты еще пассивнее, дезертируют... В городах все развращены пайками, платой за шпионство, - у одной московской чрезвычайки на службе 30 000 филеров... Да и вообще всюду в работе - разврат, лень, бессовестность... Всюду воровство, взяточничество, грабежи, убийства, особенно много убийц среди молодежи... Вот вам один из бесчисленных примеров холодного злодейства: молодому человеку хочется на «танцульку», а не в чем; пошел зарезал тетку, у которой хранился пиджачный костюм ее покойного мужа, надел этот костюм и превесело танцевал весь вечер... Ужасно вообще ожесточение сердец: во время метелей у порогов мужицких изб находят десятки замерзших прохожих, которых не пустили погреться, переночевать ни в одну избу...

_______

Такова одна сотая итогов за истекший год. Кого теперь этим удивишь? Но я и не хотел ни удивлять, ни удивляться. Я дивлюсь только тому, что мы все еще не повесились и что некоторые из нас, повторяю, даже весьма недурно чувствуют себя.

Казалось бы, что при подведении таких итогов уместен только зубовный скрежет. Но нет, вот Золотарев кончил свой доклад заявлением, что новый тип русской молодежи, тип янки, внушает ему бодрость, оптимизм... Маслов среди каждого своего доклада приостанавливается, чтобы сказать: «А все-таки Россия - сфинкс!» - а кончает еще решительнее, чем Золотарев:

- И все-таки Россия жива, бодра! Социализм стал ненавистен буквально всем классам... Будущая Россия будет только крестьянской, не социалистической, не большевистской, а именно крестьянской, а ведь крестьянству, по слову Герцена, все на пользу!

«На пользу...» Странное заявление после всего того, что рассказал сам же Маслов о благополучии этого крестьянства! - «Социализм стал ненавистен всем...» Странная для социалиста, пусть даже бывшего, откровенность! И зачем, спрашивается, городили столь грандиозный и страшный огород? - «Новые боги сменяют старых»... Но где же причина радоваться этой смене, раз сами же радующиеся отзываются об этих «новых богах» как о «диких волках»?

Герцен, правда, «мистически поклонялся тулупу», по выражению Тургенева. Но не знаю, радовался ли бы даже он этому тулупу т е п е р ь! «Россия будет крестьянская...» Подумаешь, какой высочайший предел человеческих мечтаний! Но пусть так. Да ведь Россия и всегда была крестьянская, только с надстройкой барской, а с вышкой монархической. Где же основания надеяться, что не будет бар н о в ы х из того же крестьянства - ведь и прежние выходили из тех же квасов - и что снова не захочет «крестьянская» Росси нового «Мишу»? А если это случится, то, повторяю, зачем же мы погубили дотла все наши прежние великие богатства? Чтобы мочало вить сначала? Тот же Герцен сказал однажды про своих соратников-эмигрантов, что им «процесс народных волнений нравится, как гоголевскому Петрушке процесс чтения». Может быть, это и к нам приложимо?

Утро (Нью-Йорк). 1922. ? 5. 6 января

1 Продолжение этой статьи под названием «Еще об итогах» было опубликовано в газете «Утро» (Нью-Йорк) (1922. N 11. 13 января). Основой для статьи «Еще об итогах» послужили бунинские дневники 1919 г. Позднее фрагменты статьи с незначительными изменениями вошли в «Окаянные дни». После опубликования этой статьи сотрудничества Бунина в газете «Утро» в качестве публициста закончилось. 15/28 январ Бунин записывает в дневнике: «Послал Гутману (редактор газеты. - О.В.) отказ от сотрудничестве в качестве поставщика статей для «Утра», предложил 2 рассказа в месяц за 1600 фр<анков>. Гутман мое «Еще об итогах» сократил и местами извратил. Пишу «революция» - он прибавляет «коммунистическая». О Горьком все выкинул». (Устами Буниных... Т. 2. 1981 С. 76).

2 Летом 1921 г. был создан Всероссийский комитет помощи голодающим, который возглавили общественные деятели С. Н. Прокопович, Е. Д. Кускова и Н. М. Кишкин. Комитет, созданный по инициативе представителей «буржуазной прослойки», вызывал подозрение у большевиков, окрестивших его по первым слогам фамилий руководителей «Прокукишиным». Когда комитетчики обратились в Совнарком за разрешением на выезд за границу для сбора средств, Ленин стал советоваться с товарищами - Чичериным и Красиным.

В заметке «Голубь мира» (см. ниже) Бунин весьма обоснованно сомневается в искренности радения Красина о голодающих. Красин отвечал Ленину так: «Воспрещение <...> выезда за границу компрометирует весь наш новый курс и столь успешно начатое втирание очков всему свету. <...> раз кто-то Прокукишина выдумал, надо дать ему собрать несколько миллионов» (Цит. по кн.: Красные конкистадоры. С. 140-141). Собранные «Прокукишиным» миллионы забрали, а вместо общественного комитета был создан государственный.

В 1922 г. С. Н. Прокопович и Е. Д. Кускова были высланы из страны по обвинению в подпольной антисоветской деятельности, Н. М. Кишкин получил тюремный срок.

3 Речь идет о «новой тактике» по отношению к большевизму, выдвинутой П. Н. Милюковым.

4 Это письмо было напечатано в газете «Times» и затем перепечатано берлинской газетой «Руль» (1921. N 321. 7 декабря/24 ноября). Автор письма, по словам редакции, очень образованный человек, одно время принимавший активное участие в политике и неоднократно сидевший в большевистских тюрьмах.

5 Стиннес Гуго (1870-1924) - основатель крупного концерна тяжелой промышленности «Стиннес» (1893). После первой мировой войны, пользуясь инфляцией и военной спекуляцией, Стиннес превратил концерн в гигантское монополистическое объединение.

6 Ратенау Вальтер (1867-1922) - немецкий политический деятель, во врем первой мировой войны - один из руководителей военной промышленности, в 1914-1915 гг. возглавлял специальное управление по снабжению Германии дефицитным сырьем и материалами. В 1915-1918 гг. - директор концерна «Всеобщая компания электричества». С февраля 1922 г. - министр иностранных дел. Во время Генуэзской конференции В.Ратенау подписал Раппальский договор с Россией. В июне 1922 г. убит.

7 Фрагменты доклада С. А. Золотарева о подрастающем поколении, прочитанного им в петербургском Доме литераторов, были опубликованы в газете «Руль» (1921. N 328. 15/2 декабря).

8 Стамболийский Александр (1879-1923) - болгарский политический деятель, демократ-республиканец, один из создателей теории аграризма, в основе которой лежала идея существования самостоятельной крестьянской власти. Руководитель Болгарского земледельческого народного союза (БЗНС). С 1919 г. возглавлял правительство (вначале коалиционное, затем однопартийное - из представителей БЗНС). Представлял Болгарию на Парижской мирной конференции 1919-1920 гг. Убит во время фашистского переворота.

«Голубь мира»

Гауптман вдруг затрепетал - он «протестует» против «готовящегося в Москве кровопролития» (казни эсеров)1. Он в страхе за «несчастные жертвы» - и за Россию: русский народ гибнет от голода, но, слава Богу, его кормят, и в этом добром деле участвует и западный пролетариат: «Пусть же властители Москвы не уничтожают этого движения насилием, которое Западу останется непонятным» (все прочее понятно!) - иными словами, как буквально сказано в женевской газете «Ля Фамин»: «Смерть социалистов в Москве вызовет смерть множества людей на Волге, ибо рабочие Европы помогают русским голодающим потому, что видят в России страну революции и социальной эмансипации, а казнь социалистов будет для них холодным душем», - это ведь только от нас, буржуев, требуется быть «вне политики», когда речь идет о голодающих! Кончает Гауптман со всем <блеском> «высокого» стиля: «Пусть заповедь «не убий» снова сделается священной! Я выпускаю этого голубя мира в Москву - и пусть он вернется с масличной ветвью в клюве!»

Да, все слова сказаны.

Да, «я, человек, воистину стыжусь теперь поднять глаза мои на животных», как сказал мне один сербский епископ...

Четыре года реками, морями текла кровь в России, - давно ли сама Чека опубликовала, что, по ее подсчету, - только по ее подсчету! - казнено около двух миллионов душ: Гауптман, друг пролетариата, «несущего в мир новую, прекрасную жизнь», не проронил ни словечка. Четыре года пожирали Россию - и отравили до мозга костей на многие поколения! - пещерный голод, тьма, холод, вши, тиф, чума, холера, сифилис моральный и физический, жестокость, низость, воровство, гомерическое сквернословие - и все в таких размерах, что и у гориллы стала бы шерсть дыбом: Гауптманы молчали или только кивали головой на уверения «русской демократии», что все это пустяки по сравнению с величием «великой русской революции» и что надо «верить в великий русский народ и его светлое, демократическое будущее»... Разрывались крестными ранами, неизгладимыми, несказанными, горше всякой казни, миллионы русских сердец, на глазах которых в прахе растоптаны были все уставы Божеские и человеческие, убиты сыновья, матери, братья, жены, обесчещено все самое святое и кровное, там «на потребу» выброшены мощи2, пред которыми мириады людей находили сладчайшие в мире слезы и надежды, казнены «смертью лютой, надругательной» сотни священнослужителей3 и на днях еще - за один словесный протест против разбойного грабежа алтарей на штаны Красину4 - осуждены на смерть митрополит Вениамин, епископ Бенедикт и десятки священников5: Гауптманы молчали и молчат. Но вот, наконец, настоящая страшная весть: социалисты в опасности! И уста разверзаются: «Лети, лети, голубь мира!»

- Ей, Господи! Стыжусь поднять глаза на скота, на животное!

Слово (Париж). 1922. ? 6. 31 июля

Заметка была перепечатана рижской газетой «Сегодня» (1922. N 172. 5 августа) под заголовком «Бунин против Гауптмана».

1 Речь идет о процессе над 34 членами ЦК эсеров в середине 1922 г. Телеграмма Г.Гауптмана с протестом против казни эсеров была направлена в Москву на имя Совета Народных Комиссаров 21 июля и опубликована в парижской газете «Последние новости» (1922. N 695. 25 июля).

2 С начала 1919 г. советским правительством была развернута широка антирелигиозная кампания по вскрытию, экспертизе, публичной демонстрации и изъятию мощей святых, канонизированных русской православной церковью.

Первые акции такого рода начались еще летом 1918 г., к лету 1919 г. в целом по стране было произведено не менее 39 вскрытий мощей, к лету 1920 г. - 58. (Эти цифры приводятся по материалам архивов М.В.Шкаровским в статье «Два эпизода борьбы с церковью в Петрограде». - Звенья: Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 555-556.)

3 См. вступительную статью.

4 Красин Леонид Борисович (1870-1926) - государственный и партийный деятель. Член РСДРП с 1890 г. С 1918 г. -нарком торговли и промышленности РСФСР, с 1920 по 1923 г. - нарком внешней торговли, одновременно полпред и торгпред в Великобритании (в марте 1921 г. им подписан англо-советский торговый договор). С 1924 г. - полпред во Франции. Член ЦК РКП(б) с 1924 г. Член ВЦИК, ЦИК СССР. См. примеч. 2 к статье «Итоги».

5 Вениамин (в миру Казанский Василий Павлович, 1873-1922) - митрополит Петроградский и Гдовский, архимандрит Сергий (Шеин В.П.), председатель правления общества приходов Ю. П. Новицкий и бывший юрисконсульт Александро-Невской лавры И. М. Ковшаров расстреляны в ночь с 12 на 13 августа 1922 г. Биографических данных о епископе Бенедикте не обнаружено.

Российская человечина

«У Ивана Ивановича жизнь запомнилась городом с деревянными заборами, калиткой во двор, тяжелым запахом человечьего жилья...»

«И там, за десятилетиями, запомнился промозглый вечер, уж очень, до судороги в горле, пропахший человечиной: это был вечер, когда он прогнал свою жену, изменившую ему... И был тот промозглый вечер, тот вечер, когда человеку страшно на земле от удушья человечины. Это не был вечер, это была полночь. За окнами лил дождь и там надо было колоть глаза...»

«Жена повернулась круто, хлопнула дверью... Он бросился в сени, в тяжелый запах жилья...»

Но жена ушла. «И жизнь ее в годы после этого была похожа на очень яркий, пестрый платок, на цыганскую шаль, которую навертели на руку, завихрили, вихрили около загородных домов, свечей, и от давних дней в запахе ее затаился запах человечины. Потом эта шаль развилась, упала в очень удушливый человеческий мусор...»

А Иван Иванович все жил и жил один, «в десятилетиях». «И тут надо в скобках сказать, что эти дни бытия Ивана Ивановича привели его в великую русскую революцию...» Однако Иван Иванович жил по-прежнему. «Над его жизнью продул тот ветер, что пахнет человечьим жильем...»

И было у Ивана Ивановича два сына: один от него, а другой - от любовника его умершей жены. Оба долго жили «далеко от Ивана Ивановича», в разных местах, причем один, законный, был человек здоровый и «военком», а другой - просто больной, полукалека. Наконец они встретились, подружились и решили ехать к отцу. Но отец «всей кровью, всей ненавистью помнил ту промозглую ночь, пропахшую человечиной, когда он прогнал изменницу...» Брать съехались в том городе, где он жил. «И были осенние сумерки, когда от дождей особенно удушливо пахнет в сенцах, - это было время, когда уже отгромыхала революция...» И первым к Ивану Ивановичу явился его незаконный сын, с нежным криком: «Папа!» Но Иван Иванович выгнал его: «Не имею чести вас знать!» И сын ушел от него, к брату. И братья решили про отца, что он негодяй, и уехали. И осталс Иван Иванович опять один и опять пережил страшную ночь, «как человек, жизнь которого пропахла человечиной...».

Что это такое, этот Иван Иванович и эти назойливо вонючие ночи, когда почему-то «надо колоть глаза»? Это - новый рассказ советской знаменитости, Бор<иса> Пильняка, под заглавием «Человеческий ветер».

А вот еще одна очень занятная история: «Отец».

Еврей Фроим, ломовой извозчик, имел дочь Басю, которая росла до двадцати лет у бабушки, «не в Одессе, а в Тульчине», стала «женщиной исполинского роста, с громадными боками и щеками кирпичного цвета» и наконец явилась однажды к отцу.

«Папаша, - сказала она оглушительным басом, - меня уже черти хватают от скуки. Знай, что бабушка умерла в Тульчине!»

Фроим отнесся к дочери совершенно равнодушно, даже не сказал ей «здравствуй». А она «повесила на веревку отцовские портянки, выбросила за окно прокисшие овчины и подала отцу ужинать. Старик выпил водки и съел зразу, пахнувшую, как счастливое детство. А она надела оранжевое платье и мужские штиблеты, надела шляпу, увешанную птицами, и села за воротами на лавочке. И вечер шатался возле лавочки, и небо было красно, как красное число в календаре... И мимо Баськи прошли Соломончик и Моня, раскачиваясь, как девушки, узнавшие любовь, и стали двигать руками, показывая, как бы они стали обнимать Баську. И вот Баська тотчас же захотела этого. Поэтому она стала шаркать по земле толстыми ногами, обутыми в мужские штиблеты, и сказала отцу: «Папаша, сказала она громовым голосом про Соломончика, посмотрите на этого господинчика: у него ножки, как у куколки, я задушила бы такие ножки!» И с этого дня стала шить себе приданое, а с ней «сидели рядом беременные женщины, которые наливались всякой всячиной, как коровье вымя, а вокруг нее текла жизнь Молдаванки, набита сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными ночами, полными пригородного шику и солдатской неутомимости...» Баська послала своего отца свататься к отцу Соломончика, «живот которого лежал на столе под солнцем, и солнце ничего не могло с ним поделать». Но отец Соломончика не согласился на брак, и Баська ругала своего отца «рыжим вором», и ему пришлось идти искать ей нового жениха, Беню. А Беня оказался в публичном доме, - «он лежал с женщиной по имени Катюша, которая накалякала для него свой расписной, свой русский и румяный рай». Когда старик заглянул к нему, «он закрыл простыней голые Катюшины ноги и сказал, что подумает насчет предложения жениться на Баське» - и в конце концов предложение это принял...

А это что такое? А это - рассказ другой советской знаменитости, Бабеля1, о котором (так же, впрочем, как и о Пильняке и многих прочих) не только с жаром и с восхищением года два писалось почти во всех зарубежных газетах, но пишется теперь уже и во французских ежемесячниках. Правда, некоторые кое в чем и упрекают Бабеля. Вот, например, «Дни»2 недавно судили о собрании рассказов этого самого Бабеля, «которое является некоторым итогом его творчества», и нашли «творчество» это неравноценным. «Бабель обладает интересным бытовым языком, без натяжки стилизует иногда целые страницы - например, в рассказе «Сашка-Христос»... Но рассказы его из одесской жизни производят менее благоприятное впечатление... Есть, кроме того, вещи, на которых нет отпечатка ни революции, ни революционного быта, как, например, в рассказе «Иисусов грех»...»

Однако Бабель все же Бабель! О рассказе «Иисусов грех» газета высказалась даже довольно решительно: к сожалению, говорит она, - хот я не совсем понимаю, о чем тут сожалеть?

«К сожалению, особо характерные места этого рассказа нельзя привести за предельной грубостью выражений, а в целом он, думается, не имеет себе равного даже в антирелигиозной советской литературе по возмутительному тону и гнусности содержания: действующие его лица - Бог, ангел и баба Арина, служащая в номерах и задавившая в кровати ангела, данного ей Богом заместо мужа, чтобы не так часто рожала...» Это приговор уже суровый, хотя несколько и несправедливый, ибо «революционный отпечаток» в рассказе есть. Но за всем тем, повторяю, этот Бабель есть звезда, надежда русской литературы, одно из ярких доказательств того, что «жива Россия», в то время как эмиграция, а в частности, и эмигрантская литература - тлен, «окостенение»... Так, по крайней мере, говорят в Париже и в Москве. Можно ли представить себе что-нибудь более растленное и вообще более низкое во всех смыслах, чем то (чрезвычайно типичное), что я только что цитировал? Но вот говорят. Дико, неправдоподобно? Ничего, сойдет! Преступи все пределы - сим победишь. Оглушай человека так, чтобы у него язык прилип к гортани. И оглушают. Вот недавно Горький даже зарыдал от восторга и рукой махнул: «Даже я, говорит, не могу так хорошо писать, как теперь в России пишут!»

Зачем все это говорится, пишется? И в Париже, и в Москве это говорится и пишется с одной, конечно, целью: для посрамления тех, кто осмеливается быть против революции.

Что такое эмиграция и что такое Россия?

Эмиграция такова, что ей осталось одно - пуля в рот.

Мне недавно прислали вырезку из московских «Известий». Вырезка эта - статейка о моем романе «Митина любовь». И начинается она с больших похвал. Этот прием теперь вообще в большом ходу даже и в нашей, эмигрантской, печати: для видимости беспристрастия и для пущего эффекта, унижение, например, дела Белой Армии начинают с поклонов: что ж, мол, и говорить, дело было в начале святое, прекрасное... Так и тут. Начинается с похвал. Произведение удивительное... и потому страшно показательное для эмиграции. «Бунин - художник и потому не может не чувствовать близкую ему среду и волей-неволей вынужден показать то, что он видит в ней и в себе, - то новое в смысле жизнеощущения, что нажито интеллигентской психикой в эмигрантщине... вынужден показать, до чего эта психика опустошена, выпотрошена, проституирована...» Почему она проституирована? А потому, что мой Митя есть человек с психикой чисто эмигрантской, - нужды нет, что он умер за двадцать лет до эмиграции! - что он «предан пороку Содома и идеалу Мадонны» и стреляется. Да туда ему и дорога, говорит московская газета и прибавляет: «Выстрел в рот для эмигрантской интеллигенции - единственный выход!»

И еще прислали мне московский иллюстрированный журнал «Прожектор», издаваемый газетой «Правда»3. И там опять обо мне, о Шмелеве, о Куприне, о Мережковском - большая статья какого-то Воронского4 под заглавием «Вне жизни и вне времени» и с нашими карикатурными изображениями5: Мережковский, самого гнусного вида, в купальном костюме, провертев дыру в женскую купальню, приставил к этой дыре подзорную трубу; Куприн, раздутый, как утопленник, сидит с бутылью водки, а над ним, в облаках, его мечта - мордастый «белый» генерал; Шмелев подобострастно лежит у ног лубочного замоскворецкого Кит Китича; я - тону в болоте, и подпись под этой картинкой из моей «Несрочной весны». В рассказе этом изображен вовсе не эмигрант, а москвич, тонущий вовсе не в парижском, а именно в московском болоте. Но Воронский этим ничуть не смущается, он лжет, не моргая: «Бунин, - говорит он, - показал нам образ человека в стане белых, дотлевающего в могильной яме». Я вообще опять являюсь тут главным козлом отпущения. Начинается опять с похвал. Но опять все только для того, чтобы сказать потом поубедительней, до чего я и все, кого я изображаю, в болоте, в могильной яме. Чем это доказывается? Помимо «Несрочной весны», еще и многими другими произведениями из книги «Роза Иерихона». Там под каждой вещью поставлены мною даты. Но, ничуть этим не смущаясь, Воронский берет как раз те, что написаны еще даже до революции, и говорит: вот видите, каковы настроения и темы у Бунина и что сделала с ним эмиграция, «эмигрантское мракобесие»... И так же лжет он и на Шмелева: «Шмелев показывает нам другой тип из того же белого стана, бессильного кликушу, юродивого, дошедшего до исступления в своей ненависти ко всему новому...» А это чем доказывается? Тем, что Шмелев написал «Солнце мертвых». Правда, произведение это написано от лица человека, погибшего вовсе не в эмиграции, а в Крыму, и то новое, что доводит его до исступления, есть пещерный голод, пережитый Крымом при большевиках. Но ничего, сойдет.

Зато, Боже, как все хорошо в советской России!

На первой же странице «Прожектора» - настоящая идиллия: огромное дерево, за ним озеро, под ним гуляет товарищ, одетый как бы для тенниса, вдали девица в хорошеньком белом платьице собирает цветочки... Это Горки, «любимое место отдыха московских рабочих, где в свое время любил отдыхать Ильич». Затем - три бритых, чисто сахалинских башки командиров красной армии, затем - «братание русской работницы с негритянкой»: две улыбающиеся морды жмут друг другу руку, и обе просто прекрасно одетых в летних соломенных шляпах*. Затем - собрание крестьян, сидящих кружком и что-то читающих; просто и прекрасно одеты и обуты в кожаные сандалии крестьянки, несущие корзины с ягодами; благообразная старушка, с трубкой возле уха, слушающая радиоконцерт; мужичок в шведской куртке, едущий на тракторе; очаровательная горничная, смеющаяся из-под кокетливого зонтика, среди крымских кипарисов; «отдыхающие транспортники» в Алупкинском парке и целый зверинец каких-то кошмарно отвратных рож в Ливадийском дворце, одна из которых разухабисто растянула гармонику и зверски и весело орет, поет, - рожа настолько паскудная и страшная, что от нее в ужасе шарахнулась бы горилла6...

Затем литературный отдел.

Тут «могучий и ядреный», самый что ни на есть русский рассказ Всеволода Иванова, под заглавием «Орленое время» и начинается так: «В которых пустынях и по сейчас идет еще орленая жизнь. Жизнь эта как отвороченный пласт земли на неурочно раннее гнездо. Мечись потом птица, вой неслышным воем! Деревня есть Колудино на реке Печоре. Ломит та река дерево и камень нагордо. Молочистые туманы прячут ее в белосоватые полы своих одежд. А вот на четырнадцать волостей прославился Ефрем Шигона шубным своим клеем!..»

Тут «Черный хутор», принадлежащий перу Николая Никитина, который повествует о том, «как после отгремевшей веселой славы революции, после тех славных героических дней, о которых будущие поэты сложат поэмы, пришел скучный будень, как в декабрьских пожнях у этих трех верст, кинутом поле, скореженной кожей среди белого поля торчит темный двор, который можно принять за кирпичный заводик...»

Тут новая поэма Маяковского:

Мне жмет!

Париж не про нас -

В бульвары

Тоску рассыпай!

Направо от нас -

Бульвар Монпарнас,

Налево -

Бульвар Распай...

И далее, где поэт говорит, очевидно, уже про самого себя:

Бумаги

Гладь

Облевывая

Пером,

Концом губы,

Поэт

Как б... рублевая...

* * *

Кстати - о нашем «окостенении».

В «Последних новостях» от 30 октября я недавно прочел следующее7:

«Чтобы спастись от эмигрантского окостенения, нужно постоянное общение с Россией. Но общение это невозможно при настроениях вроде бунинских и шмелевских, когда ров гражданской войны - не с советской властью, а с Россией - не засыпан и зияет во всей своей неприкосновенности эпохи белой борьбы...»

Что, собственно, это значит? О каком именно общении идет речь? И с кем нужно общаться и как нужно это делать? И почему «Посл<едние> нов<ости>» - убеждены, что, например, у меня общения нет?

Оно невозможно в силу моих настроений? Но настроений по отношению к кому? К России?

Да, так же, совершенно так же, как «в эпоху белой борьбы», - которая, однако, никогда не шла против России, - зияет перед моими глазами этот ров, вернее, бездонная могила, где лежат десятки тысяч тех, с кем я был и есмь и памяти которых я, конечно, никогда не изменю, через трупы которых я никогда не полезу брататься.

Но могила эта отделяет и вечно будет отделять меня вовсе не от России. Из-за России-то и вся мука, вся ненависть моя. Иначе чего бы мне сидеть в Приморских Альпах, в Париже? Я бы и в земляные работы не стал играть. А просто, без всяких разговоров, махнул бы через ров в российскую «человечину» - и дело с концом.

Возрождение (Париж). 1925. ? 158. 7 ноября

1 Фрагмент о Бабеле в переработанном виде вошел в книгу «Воспоминания» (Париж, 1950).

2 «Дни» - республиканско-демократическая газета под ред. А. Ф. Керенского, орган левого крыла партии эсеров. Выходила в 1922-1933 гг. в Берлине, затем в Париже, вначале ежедневная, с 1928 г. еженедельная.

Цитируемая Буниным рецензия на сб. И.Бабеля «Рассказы» (М., 1925), подписанная псевдонимом Ивелич, была опубликована в «Днях» (1925. N 836. 25 октября).

3 «Прожектор» - иллюстрированный литературно-художественный и сатирический журнал, издававшийся в Москве (изд-во газеты «Правда») с 1923 г. под редакцией Н. А. Бухарина и А. К. Воронского. В 1930-х годах редакторами были С. А. Воронин, В. П. Ставский. Журнал существовал до 1935 г. Бунин рецензирует N 13(59) журнала «Прожектор» от 15 июля 1925 г.

4 Воронский Александр Константинович (1884-1943) - русский советский литературный критик, публицист, писатель. В 1921-1927 гг. редактор журнала «Красная новь», тогда же возглавлял издательство «Круг» и редактировал журнал «Прожектор» (1923-1927). В 1937 г. репрессирован.

5 Рисунки Б. Ефимова.

6 Фото В. Савельева, С. Красинского.

7 Передовая статья «Революционизм и культурничество» (Последние новости. 1925. N 1693. 30 октября), автор которой предлагает «засыпать ров гражданской войны» и стремиться «понять психологию оставшихся там, в России», установить «тесную связь с родиной, с ее реальной жизнью, с настроением ее масс».

«Версты»1

Еще один русский журнал2 за рубежом - первая (и громадная) книга «Верст». Просмотрел и опять впал в уныние. Да, плохо дело с нашими «новыми путями». Нелепая, скучна и очень дурного тона книга. Что должен думать о нас культурный европеец, интересующийся нами, знающий наш язык, понимающий всю страшную серьезность русских событий - и читающий подобную русскую книгу? Кто тот благодетель, тот друг «новой» России, который так щедро на нее тратится? И что значит - «Версты»? Верстовые столбы, что ли, то есть опять «новые вехи»? И с какою целью расставляются они?

Редакторы - Святополк-Мирский, Сувчинский и Эфрон, ближайшее участие - Ремизова, Марины Цветаевой и... Льва Шестова. Что за нелепость, за бесшабашность в этой смеси: Цветаева - и Шестов! И какая дикая каша содержание журнала! Треть книги - перепечатки из советской печати. Остальное - несколько вещей Ремизова, поэма («Поэма горы») Цветаевой, статья Лурье о музыке Стравинского, стать Шестова о Плотине, несколько статей Святополк-Мирского, затем опять перепечатки из советской печати... и, наконец, ни с того ни с сего «Житие Протопопа Аввакума, им самим написанное»... Что за чепуха, и зачем все это нам преподносится?

«Мы, - говорится в программной статейке журнала, - ставим себе задачей объединение всего, что есть лучшего и самого живого в современной русской литературе... В настоящее время русское больше самой России; оно есть особое и наиболее острое выражение современности. Намереваясь подходить ко всему современному, «Версты» будут отзываться не только на явления русской культуры, но и на иностранную литературу и жизнь. Что же касается попытки найти естественное сочетание наиболее живых и нужных тяготений русской современности, то, объединяя в одном издании русскую поэзию, беллетристику, критику, библиографию и литературные материалы со статьями по вопросам философии, языкознания, русского краеведения и востоковедения, мы устанавливаем один из возможных обобщающих подходов к нынешней России и к русскому»3.

Вот, значит, каковы намерения журнала, - выписываю его программу почти целиком, выпустив всего пять строк из первого абзаца, ни в каком отношении не важных. Но что можно понять из этого набора слов?

Только одно: хотим собирать все лучшее русское, все наиболее живое, нужное... Однако почему первые же строчки этих русофилов так скверно звучат по-русски?

«Объединение всего, что есть лучшего и самого живого...» А затем: весьма сомнительно, что все лучшее стремится собирать журнал.

Нет, у него есть, очевидно, другие, весьма предвзятые намерения. Как ни мало вкуса у его редакторов, все-таки видно, что действуют они не только по своему вкусу. И действуют прежде всего страшно по старинке; эта смесь сменовеховства и евразийства, это превознесение до небес «новой» русской литературы в лице Есениных и Бабелей, рядом с охаиванием всей «старой», просто уже осточертело. Книга протопопа Аввакума, конечно, всячески интересна, но зачем все-таки понадобилось «Верстам» печатать ее? Для придания себе серьезной, культурной видимости? Как всегда, очень интересен Шестов. Но чем его статья связана со всем прочим, что есть в «Верстах»?

Вот перепечатки из советской печати. Прежде всего - зачем они теперь? Русские зарубежные издания неизвестно по какому праву уже давным-давно так злоупотребляют ими, что смотреть тошно. А кроме того, что в них замечательного и нового? Писарская, сердцещипательная или нарочито-разухабистая лирика Есенина известна-переизвестна:

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою...

Мне в лице твоем снится другая,

У которой глаза голубень...

Пусть она и не выглядит кроткой,

И, пожалуй, на вид холодна...

Что тут, повторяю, нового, если исключить дурацкое слово «голубень», что тут «самого лучшего, самого живого»? Очень неинтересен и очень надоел и Пастернак, о котором уже сто раз успел сказать Святополк-Мирский4: «Вся прошлая русская литература - гроб повапленный, и вся надежда русской литературы теперь в Пастернаке и Цветаевой!» Бабель тоже ценность и новинка не Бог весть какие. Вот разве Сельвинский и Артем Веселый? Но и у них - непроходимая зеленая скука!

А было Стецюре двадцать годов,

Он работал борца. У Труцци.

Звался Бовой, носил шесть пудов,

И не знал ни журбы, ни грусти.

Но тут революция наперерез.

Цирк подумал и рухнул.

Арбитр с кассой махнул в Бухарест,

Директора взяли на муху...

Так начинается необыкновенно нудная, со всякими нарочито хамскими вывертами и словечками, якобы народными, «новелла» Сельвинского о каком-то Стецюре, который «заделался» красноармейцем, и так тянется она без конца и без края. Да не лучше и прочие выкрутасы этого Сельвинского, замечательные разве только тем, что в них вопросительные знаки разделяют иногда одно слово:

Нночь-чи? Сонъы? Прох?ладыда...Нночь-чи? Сонъы? Прох?ладыда...

Это, видите ли, цыганские песни, и таких песен «Версты» перепечатали несколько штук, меж тем как не прочтешь, не задохнувшись, даже и десяти строк этой чепухи (да еще напечатанной по большевицкой орфографии, как все в «Верстах»). А потом идет «Вольница» Артема Веселого, страниц двадцать какого-то сплошного лая, напечатанного с таким типографским распутством, которое даже Ремизову никогда не снилось: на страницу хочется плюнуть - такими пирамидами, водопадами, уступами, змееподобными лентами напечатаны на ней штуки вроде, например, следующих: «Гра, Бра, Вра, Дра, Зра с кровью, с мясом, с шерстью...» Что это значит, и кого теперь удивишь этим?

А уж про Ремизова и Цветаеву и говорить нечего: тут любой дурачок за пятачок угадает, что именно дал в сотый, в тысячный раз Ремизов насчет Николая-Чудотворца и Розанова и чем опять блеснула Цветаева:

Красной ни днесь, ни впредь

Не заткну дыры, -

жалуется она в своей поэме и продолжает:

О, далеко не азбучный

Рай сквознякам сквозняк...

Гора, как сводня святости,

Указывала: здесь...

Та гора была, как горб

Атласа, титана стонущего,

Той горой будет горд

Город, где с утра до ночи мы

Жизнь свою, как карту, бьем

Страстные не быть упорствуем

Наравне с медвежьим рвом

И двенадцатью апостолами...

А рядом с Цветаевой старается Святополк-Мирский: в десятый раз долбит, повторяет почти слово в слово все то, что пишется о нас в Москве, наделяя нас самыми нелепыми, первыми попавшимися на распущенный язык уничижительными кличками и определениями...

Кстати сказать, узнал я из этих «Верст», что «гениальный» Белый написал новый роман и как именно написал он его. Вот несколько образчиков:

- Заводнили дожди. И спесивистый высвист деревьев не слышался: лист подвеялся; черные россыпи тлелости тлели мокреслями; и коротели деньги, протлевая...

- Пальцы дергунчики выбарабанивали дурандинники... Лизашка откликнулася, с грудашкою, вовсе не грудкою, и не большого росточка... Прическа - куртиночка; вся - толстотушка... Груди ее были - тряпочки; ножки ее были палочки; только животик казался бы дутым арбузиком...

И так далее, и так далее.

P.S. Мне пишут, что некоторые сотрудники журнала «Своими путями»5 обижены на меня за то, что я в своей заметке о нем употребил (хотя и иносказательно) слово «комсомольцы». Но ведь это слово, конечно, относилось только к острякам из отдела «Цапля» и к тем, которые их одобряют. Прочим я могу только посоветовать не быть их попутчиками.

P.P.S. Когда предыдущие строки были уже написаны, прочел в воскресном номере «Возрождения» письмо г. Тидемана6, который тоже счел себя оскорбленным мною. Очень сожалею, что невольно причинил неприятность и ему, равно как и всем, кто оказался рядом с «Цаплей» случайно, по неосмотрительности.

Возрождение (Париж). 1926. ? 429. 5 августа

1 Журнал «Версты» выходил в Париже (с 1926 по 1928 г.) под редакцией Д. П. Святополк-Мирского, П. П. Сувчинского и С. Я. Эфрона. «Версты» называли себя журналом, но фактически оказались ежегодником (вышло всего три номера). В первых двух номерах преобладала перепечатка советских авторов (Бабеля, Андрея Белого, Артема Веселого, Пастернака, Тынянова, Сельвинского).

2 Незадолго до появления в «Возрождении» этой статьи Бунин критически отозвался о пражском журнале «Своими путями» (См.: Возрождение. 1926. N 415. 22 июля).

3 Бунин неточно цитирует программную статью «Верст». В ней говорится: «ВЕРСТЫ не ставят себе задачей объединение всего, что есть лучшего и самого живого в современной русской литературе. Такая задача была бы не под силу журналу, издающемуся за границей. Задача наша - указывать на это лучшее, направлять на него читательское внимание, и подобное задание легче осуществимо со стороны, чем в России. Здесь мы в условиях более благоприятных, и не только потому, что мы с в о б о д н е й, но и потому, что издали мы лучше видим целое и деревья не заслоняют от нас леса. Понять это целое не с точки зрения практической борьбы, а с точки зрения национально-исторической предначертанности - такова главная наша задача <...>» (Версты. 1926. N 1).

4 Святополк-Мирский Дмитрий Павлович (псевд. - Д. Мирский) (1890-1939) - литературный критик, один из ведущих критиков журнала «Версты». В эмиграции в 1920-1932 гг. Вернулся в Россию в 1932 г. Репрессирован.

5 «Своими путями» - литературно-художественный и общественно-политический журнал, выходил в Праге с 1924-1926 гг. (издание «Русского демократического союза в Чехословакии»). За время недолгого существования журнала состав его редколлегии неоднократно менялся. Вначале он выходил по редакцией А. К. Рудина, А. И. Федорова, С. Я. Эфрона, к концу существования из прежних редакторов остался только последний, к редакторству присоединились Н. А. Антипов, Д. И. Мейснер, Е. Л. Недзельский и Б. К. Семенов.

Журнал печатался по новой орфографии и выходил, как правило, сдвоенными номерами. В N 8/9 за август-сентябрь 1925 г. была помещена анкета «Писатели о современной русской литературе и о себе». Вместо ответа на анкету Бунин послал в редакцию следующее письмо: «Весьма благодарю за любезное приглашение. Только простите - не имею представления о Вашем журнале и о том, кто именно будет в N 8/9. М.Б., будете добры сообщить и, кроме того, выслать один или два N журнала? Впрочем, если журнал печатается по новой орфографии, не трудитесь присылать: тогда я во всяком случае не смогу принять участия. С почтением Ив. Бунин».

Ср. письмо Б. К. Зайцеву от 16 октября 1925 г.: «<...> Что же до орфографии, то ее теперь употребляют и не одни большевики и сменовеховцы: вон эсерское «Пламя» многое печатает по ней, вон собор студентов-демократов (недавно ко мне обращавшийся) издает в Праге журнал «Своими путями» с новой орфографией; наконец, Вы и сами, кажется, допускали ее для некоторых Ваших издателей. <...> Но лично у меня это пункт помешательства. <...> я <...> не соглашусь на нее даже за миллион долларов» (Письма И. А. Бунина к Б. К. и В. А. Зайцевым. (Публ. А.Звеерса). - Новый журнал. (Нью-Йорк), 1978. N 132. С. 178-179).

Большая часть журнальной площади отводилась творчеству литераторов «второго поколения» эмиграции.

В N 12/13 (июнь 1926) в юмористическом разделе «Цапля» высмеивалась «высокопарность» обращений вел. кн. Николая Николаевича. «Смею уверить пражских комсомольцев, что весьма многие и весьма неплохие русские писатели ставили и ставят определение после определяемого, когда это требуется, и что подобное остроумие всячески и на всех путях непристойно», - писал Бунин в заметке о журнале (см. примеч. 2).

6 Тидеман И. (Фриш фон Тидеман Иван Иванович (1894 - ?) - журналист, беллетрист. В эмиграции участвовал в литературном объединении «Скит» (вначале - «Скит поэтов») в Праге. Опубликовал рассказы «Тифозный эшелон» (Воля России. 1927. Кн. VIII-IX.) и другие рассказы в журналах «Студенческие годы» и «Своими путями».

Письмо, о котором идет речь, было опубликовано в газете «Возрождение» (1926. N 425. 1 августа). Тидеман был оскорблен бунинским эпитетом «комсомольцы» и писал, что «Скит поэтов» занимается исключительно литературной деятельностью и не вносит в свои заседания элемент политики, а также отмечал, что является участником великой (первой мировой) и гражданской войны.

Записная книжка

Кого тут ведьма за нос водит?

Как будто хором чушь городит

Сто сорок тысяч дураков!

Это говорит Фауст, которого Мефистофель привел в «Кухню Ведьмы», и это вспомнилось мне, когда я на днях прочел в «Последних новостях» статью о том, что в «Красной нови» какой-то Горбов опять шельмует писателей-эмигрантов и опять все за то же: за то, что мы будто бы «мертвецы», отстали от века, не видим и не понимаем всего того «живого, молодого, нового», что будто бы есть в большевицкой России1.

Какая вообще потрясающая энерги у этих любителей «новой жизни»! Уже лет семьдесят орудуют российские «бесы», а энергия их не только не ослабевает, но как будто даже увеличивается и долбит все в одну и ту же, все в одну и ту же точку, одурманивая, одурачивая всяческих «малых сих» (народ, молодежь) и так или иначе «выводя в расход» своих политических, «классовых» врагов. Помещик непременно кровопийца, купец - паук, поп - тунеядец, отравляющий народ «опиумом религии», неугодный писатель - ретроград, слепец, озлобленный противник всего «молодого, нового», клеветник на народ, на молодежь, - сколько уже лет этой красной песне, этой чекистской работе?

Они звона не терпят гуслярного,

Подавай им товару базарного,

Все, чего им не взвесить, не смерити,

Все, кричат они, надо похерити,

Только то, говорят, и действительно,

Что для нашего тела чувствительно...

Когда это писалось? Да еще в шестидесятых годах, когда писались и эти строки:

Други, вы слышите ль крик оглушительный:

«Сдайтесь, певцы и художники! Кстати ли

Вымыслы ваши в наш век положительный,

Много ли вас остается, мечтатели?

Где ж устоять вам, отжившему

племени,

Против течения?»

Вот как, значит, не нова эта кличка: «мертвецы, отжившее племя». Она изобретена еще тогда, когда Чернышевский «разрушал эстетику», Писарев громил Пушкина как представителя «отжившего класса тунеядцев»... С тех пор и пошло. На Тургенева кричали за Базарова, на Гончарова - за Марка Волохова и писали буквально так: «Этот живой труп совершенно не понимает и не знает русского народа», - цитирую по воспоминаниям Кони. «Преступление и наказание» Достоевского расценивалось (и не где-нибудь, а в «Современнике») опять-таки буквально так:

«Клевета на молодое поколение... Дребедень... Глупое и позорное измышление, произведение самое жалкое...»

А что писали даже про Глеба Успенского? Этому трудно поверить, но это сущая правда: его разносили за «хмурый и желчный пессимизм» и - за «полное незнание народа»!..

Что ж после этого дивиться, что Скабичевский писал про Льва Толстого, что «этот граф, в то время, как вся Россия кипит новой жизнью, плетет роман какого-то Левина с его коровой Павой», что были объявлены злостными ретроградами и тем надолго «выведены в расход» из литературы Лесков, Майков, Тютчев, Писемский, Константин Леонтьев... А что было Чехову за его «Мужиков» и мне за мою «Деревню», «Ночной разговор», вообще за мои «наветы» на народ, который я будто бы писал только «черными, неправдоподобными» красками, приписывал ему ту жестокость, которой у него и в помине будто бы не было? И вот опять, опять та же песня, слово в слово та же. Опять, опять -

Как будто хором чушь городит

Сто сорок тысяч дураков!

Но точно ли они дураки? Дураки-то дураки, да все-таки не такие, какими им быть велит их профессия «водить за нос». Часто они столь презренны, что язык не повертывается возражать им. Но как же не возражать - не ради них самих, конечно, а ради тех «малых», коих они соблазняют? Они пускают клеветы самые нелепые, но ведь от всякой клеветы всегда что-нибудь да остается, худая молва быстро бежит:

- Свинья - борову, а боров - всему городу!

Какой-нибудь площадной лохмач орет, тычет на тебя пальцем:

- Товарищи! Он хотел царь-пушку украсть и немцам продать!

Но, по-моему, даже и ему надо отвечать:

- Врешь, лохмач, врешь!

Они этого терпеть не могут. Они, совместно с чернью, поднятой ими на бунт, зарезали твоего отца, убили мать, изнасиловали сестру и жену, сожгли твой дом, напакостили в церковном алтаре, разорили и опозорили на весь мир твою родину, всячески растлевают твой народ, превращая его в пьяное от крови и грабежа стадо, - и называют все это «новой, прекрасной жизнью», «очистительной грозой, бурей», но ты молчи, не только молчи, а на коленки падай и кричи со слезами восторга:

- Благодарю, благодарю, понимаю и приемлю!

И попробуй-ка не сделать этого: быть тебе у «стенки» в прямом или переносном смысле этого слова! Тут даже и молчанием не отделаешься. Вон Шиллер, славивший революцию, певший «Песню о колоколе», пыталс молчать, когда увидал, понял, что это за штука:

Заключись в святом уединенье,

В мире сердца, чуждом суеты, -

Красота живет лишь в песнопенье,

А свобода в области мечты!

Но разве это помогло ему, разве ему простили его «уход от жизни», за отсталость от ее «величаво и бурно несущегося потока»? Каков бы ни был этот поток, все равно беги за ним и славословь его! Вот, казалось бы, чем можно восхититься в российском потоке, уже почти десять лет несущем только одну небывалую еще на земле мерзость? Величайшее зверство, величайший разор, всяческая моральная и физическая грязь, пещерный холод и голод, пожирание себе подобных...

Все равно, принимай и славословь! Невежда и хам ни с того ни с сего объявил заборную орфографию: опять покоряйся, пиши по ней! Я отвечаю: не могу, не хочу - уже хотя бы потому, что по ней написано за эти десять лет все самое низкое, подлое, злое, лживое, что только есть на земле. Нет, моги, пиши! Вот вижу книгу стихов, напечатанную по этой самой орфографии в Париже и почему-то посвященную Гансу Андерсену, Чарльзу Диккенсу, книгу одного из этих «новых, молодых, живых», и читаю:

Ночью судной

Все ангелы сидят на суднах...

И далее:

Пишу стихи при свете писсуара,

Вдыхаю запах лета и мочи...

Что это такое? Это стихи какого-то Бориса Божнева2. Но вы думаете, что я, Бунин, смею сказать - ну, просто, что мне Божнев, извините, не нравится. Никак нет, меня тогда за Можай загонят, как мертвеца, глупца, слепца, осмелившегося лезть в критики. Кто загонит? Да любой Марк Слоним3 из «Воли России»4. А ведь этими Слонимами хоть пруд пруди.

Автор статьи в «Последних новостях» возмущается5: «Нелепо звучат слова Горбова о капитализме в применении к «Митиной любви»... Горбову многое нравится в произведениях Бунина, но канон велит ему находить в «Деле корнета Елагина» вымирание дворянской России, и он подводит всю повесть под ярлык «мертвой красоты»... Горбов цитирует Бунина, восхищается им... Но тотчас же называет его художником навсегда ушедшей России и даже в «Цикадах» находит социальную базу... Мертвую красоту находит он и у Мережковского, Зайцева и Алданова... Алданова Горбов обвиняет даже в подавлении адмиралом Нельсоном неаполитанской революции...» - Но возмущайся, не возмущайся, а Горбовы свое дело делают!

«Кого тут ведьма за нос водит?» Ведь не идиот же этот Горбов. И главное, вовсе не случайность и не новинка та чушь, которую городит он, как сто сорок тысяч дураков.

Вот передо мной вырезка из московской «Правды»6 за 24 год: «Просматривая печать белой эмиграции, кажется...» - какой прекрасный русский язык! - «кажется, что попадаешь на маскарад мертвых... Бунин, тот самый Бунин, рассказ которого был когда-то подарком для всей читающей России, позирует теперь под библейского Иоанна... выступает в черном плаще, как представитель своего разбитого революцией класса, что особенно ярко сказывается в его «Несрочной весне»... Здесь он, мракобес, мечтает в своей злобе о крестовом походе на Москву...»

Вот вырезка из московских «Известий» за 25 год: опять начинается за здравие, с похвал - «Митина любовь» произведение такое, сякое, - а кончается опять за упокой: «Но тем-то это произведение и показательно для эмигрантской психики, психики опустошенной, проституированной... ибо Митя предан пороку Содома и идеалу Мадонны...»

Вот московский журнал «Прожектор» со статьей Воронского7, который опять загоняет нас в гроб. «Бунин, - говорит Воронский, - показал нам себя и вообще образ человека в стане белых, дотлевающего в могильной яме, - смотри его великолепный, скульптурный рассказ о несрочной весне...» Нужды нет, что мой Митя умер за двадцать лет до эмиграции и что в «Несрочной весне» изображен человек вовсе не из эмигрантской «могильной ямы», а как раз наоборот - из московской: этим Горбовы и Воронские не смущаются, ведьмовская кухня в Москве работает!

Да работает подобная же кухня и здесь, в Европе, - например, кухн пражская, называемая «Волей России», во главе с Виктором Черновым, Лебедевым, Слонимом, Пешехоновым, который уже давно славится своими проклятиями эмиграции, совершенно, по его мнению, сгнившей заживо. Из Москвы постоянно раздается по нашему адресу: «Мертвецы, гниль, канун вам да ладан!» Но не отстает от Москвы и Прага. И вот опять: только что просмотрел в последней книжке «Воли России» «Литературные отклики» некоего Слонима8, который счастливо сочетает в себе и заядлого эсера, и ценителя искусств, и переводчика: если не ошибаюсь, это тот самый Слоним, что сравнительно недавно выбрал из всех десяти томов любовных мемуаров Казановы эпизоды наиболее похабные, перевел их и издал двумя книжками. Удивительные «отклики»! Будучи якобы врагом большевиков, а на самом деле их единоутробным братом, который грызетс с ними только из-за частностей, подхватывая московский лай на нас, Слоним даже и Москву перещеголял: ничего подобного по лживости и пошлости я, кажется, даже и в московских журналах не читал.

Отклики эти - обо мне, о Гиппиус и вообще об «эмигрантской литературной знати и ее придворной челяди», как с лакейской яростью выражается Слоним. А придрался он ко мне из-за журнала «Версты». Он и сам невысокого мнени об этих «Верстах», он отзывается о них на своем смехотворном жаргоне тоже не очень почтительно:

«Версты», говорит он, «обращены лицом к России, и это хорошо. Но еще лучше было бы, если бы обращены они были своим лицом!»

(Странная картина: «Версты» обращены лицом, «и это хорошо», но обращены чужим, а не своим. Ничего не вижу тут хорошего!).

«Ядро «Верст», даже если его тщательно вышелушить, оказывается окрошкой... Оригинального в них лишь поэма Цветаевой - трагическая поэма любви, вознесенной над жизнью, вне жизни, как гора над землей, и жизнью земно раздавленная»...

Слоним захлебывается от Цветаевой. Он посвящает ей в своей статье и еще немало столь же высокопарной ахинеи, как только что приведенная. Он говорит:

«Смысл у Цветаевой сгущен, сжат... У нее патетический избыток, напряженность высокого строя души (а не духа только) в замкнутом словесном ряде...

Контраст творчества Цветаевой и состоит в этом сочетании: бессмертность, сжата в лаконичность, вихрь, заключенный в отрывистость, страсть к бескрайности в подобранной формуле»...

Он с великолепным презрением к простым смертным и с восторгом перед своим собственным умом и вообще перед самим собою, фыркает:

«Мне всегда странно, когда я слышу, что иные простодушные, - вернее, простодумные, - читатели не находят у Цветаевой ничего, кроме набора слов, и никак не могут докопаться до смысла ее стихов... На высоте люди со слабыми легкими задыхаются!»

Все так: легкие у Слонима удивительные, человек он не «простодумный», прекрасно «докапывается» до «сгущенного» смысла Цветаевой и в совершенно телячьем восторге от своих раскопок. Но к «Верстам» он, повторяю, почти столь же непочтителен, как и я, который нашел их прежде всего просто прескучными со всеми их перепечатками Пастернаков, Бабелей, каких-то Артемов Веселых, поэмой Цветаевой насчет какой-то горы и «красной дыры», россказнями Ремизова опять о своих снах, о Николае Угоднике и Розанове. Слоним, повторяю, в восторге только от Цветаевой. Но и тут - не водит ли он кого-то за нос? «Цветаева - новое, - говорит он. - Она перекликается с теми, кто в России!»

Так вот не за эту ли перекличку он и превозносит ее, а на меня ярится за то, что будто бы ни с кем из России не перекликаюсь? Впрочем, я полагаю, что он все-таки не настолько «простодумен», чтобы думать, что в России пользуюсь меньшим вниманием, чем Цветаева, и что я уж так-таки ни с кем там не перекликаюсь. Нет, он, вероятно, это понимает, да все дело-то в том, что совсем не с теми перекликаюсь я, с кем перекликается Цветаева. И каких только грубостей и пошлостей не наговорил он мне за это в своих «откликах»!

«Бунин скверный критик... Об этом можно было бы и умолчать, но Бунин типичен для всей нашей (эмигрантской) литературной знати и ее придворной челяди... Как-никак Бунин имя крупное... Он очень хороший писатель, хотя для меня мертвый... Единственно живым для него является мир мертвых, как для героя его «Несрочной весны»... Я уважал бы его, если бы он старался принять и понять новое. Есть ведь такие писатели, которые умели, в гроб сходя, благословлять... Но для этого надо обладать чуткостью, отзывчивостью и умственной широтой, чего нет у Бунина... Он безнадежно глух, ослеплен политической злобой, скован самомнением. А ведь точно по команде Бунин объявлен красой и гордостью русской эмиграции, литературы, искусства и прочая, прочая»...

Вот каков оказываюсь я, мертвый, глупый, косный, слепой, глухой, перед Слонимом, перед его жизненностью, перед его пониманием и приятием «нового», перед его чуткостью, отзывчивостью, умственной широтой, его зорким оком и великолепными ушами. (Да и не один я, а вся эмигрантская «литературная знать и ее придворная челядь».) Но вот неразрешимые вопросы: каким образом ухитряюсь я при всех моих вышеперечисленных качествах все-таки быть «очень хорошим» писателем? Почему я должен принимать и вкушать всю ту мерзость, котора подносится нам «новой» Россией, как тот сосуд, полный гадов, что спустился во искушение Петру Апостолу, когда он «взалкал и поднялся наверх, чтобы помолиться»? Почему я обязан сходить в гроб ради каких-то Артемов Веселых, Пастернаков, Бабелей, Слонимов, да еще благословлять их? Я еще далеко не в державинском возрасте, да и они далеко не Пушкины! Слоним тогда «уважал бы» меня? Очень верю, но откуда взял Слоним, что я жажду его уважения? - И еще: я в своей статейке о «Верстах», цитируя их программную статью, проглядел в одном месте частицу «не»9 и тем исказил одну совершенно незначительную для общей оценки «Верст» фразу, о чем и сожалею. Это дало повод Слониму сказать обо мне: «Подобный прием носит совершенно определенное и далеко не благозвучное имя!» - Но зачем Слоним не договорил, постеснялся? Уж если распоясываться, так до конца.

Возрождение (Париж), 1926. ? 513. 28 октября

1 Статья Ивелича « "Они" о "нас" » была опубликована в «Последних новостях» (1926. N 2031. 14 октября). Ивелич откликается на статью Д.Горбова «Мертвая красота и живучее безобразие».

Горбов Дмитрий Александрович (1894 - ?) - советский критик, переводчик, автор книги «У нас и за рубежом» (М., 1928). Вместе с А. К. Воронским и А. З. Лежневым был теоретиком литературной группы «Перевал». В 1928 г. в «Вечерней Москве»' опубликовано следующее сообщение: «Федерация писателей 23 марта с.г., в пятницу, устраивает суд над белоэмигрантской литературой. Председатель суда Ф. Ф. Раскольников. Обвинитель Д. А. Горбов, защитник по назначению В. Шершеневич. Эксперты: Л. Авербах, А. Зонин, В. Киршон, М. Левидов, А. Лежнев, И. Машбиц-Веров, Г. Рыклин, Г. Якубовский и др. На скамье подсудимых: К. Бальмонт, И. Бунин, Д. Мережковский, З. Гиппиус и др. (Цит. по изд.: Дни (Париж). 1928. N 1371. 27 марта).

Здесь речь идет о статье Д. Горбова в журнале «Красная новь» (1926. N 7) «Мертвая красота и живучее безобразие», которая посвящена разбору трех книжек крупнейшего русского зарубежного журнала «Современные записки» (XXV, XXVI, XXVII). Все опубликованные там художественные произведения рассматриваются Горбовым с «классовой» точки зрения.

2 Божнев Борис Борисович (1900-1969) - поэт «второго поколения» эмиграции. Входил в поэтическое объединение «Палата поэтов», затем в группу «Перекресток». Приобрел известность после выхода сб. стихов «Борьба за несуществование» (Париж, 1925), где опубликованы цитируемые Буниным строки. Позднее в Париже опубликованы сборники Б.Божнева «Фонтан» (1927), «Silentium Sociologicum», «Альфы с пеною омеги» (1936). В 1987-1990 гг. в США вышло двухтомное собрание сочинений Божнева.

3 Слоним Марк Львович (1894-1976) - литературовед, переводчик, журналист. В эмиграции с 1919 г. Кроме многочисленных литературоведческих книг и статей им написана двухтомная «История русской литературы» (на англ. яз., 1950-1953). Переводчик Стендаля, Казановы. Один из редакторов и ведущий критик пражского журнала «Воля России».

4 «Воля России» - орган социалистов-революционеров, выходил в Праге с 1920 г., вначале в виде газеты, при ближайшем участии В. М. Зензинова, В. И. Лебедева и О. С. Минора. В начале 1922 г. «Воля России» превратилась в еженедельник, а к концу того же года в журнал - орган левого крыла партии эсеров. Журнал выходил два раза в месяц и редактировался В. И. Лебедевым, М. Л. Слонимом и В. В. Сухомлиным (в 1924 г. к ним присоединился Е. А. Сталинский). С 1925 г. «Воля России» выходила ежемесячно. Журнал просуществовал до 1932 г.

5 Ивелич отмечает абсурд «марксистского» подхода к художественным произведениям вообще, и особенно в тех случаях, когда сам автор произведения далек от подобной «классовой установки».

6 Статья «Маскарад мертвецов», подписанная инициалами Н.С. (Правда. 1924. 16 марта), была посвящена вечеру «Миссия русской эмиграции», состоявшемуся в Париже 16 февраля 1924 г. и открывшемуся знаменитой речью Бунина. Бунин комментирует статью «Маскарад мертвецов» также в постскриптуме к первой публикации своей речи. (Руль (Берлин). 1924. N 1013. 3 апреля. См. также: Бунин И. Миссия русской эмиграции. - Семья и школа. 1995. N 10. Публ. О.Василевской).

7 См. примеч. 3 и 4 к статье «Российская человечина».

8 Слоним М. Литературные отклики (Бунин-критик. - Антон Крайний и Зинаида Гиппиус. О «Верстах»). - Воля России. 1926. VIII-IX. Слоним разбирает критические отзывы Бунина о журналах «Своими путями» и «Версты» (см.).

9 См. примеч. 3 к статье «Версты».

Самородки

Прочел «Роман без вранья» Мариенгофа, то есть его воспоминания о Есенине, и потом, как нарочно, новый «маленький фельетон» Дона Аминадо о самородках1. Какой удивительный талант! Опять что ни слово, то золото:

Осточертели эти самые самородки

От сохи, от земли, от земледелия,

Довольно этой косоворотки и водки

И стихов с похмелия!

В сущности, не так уж много

Требуется, чтобы стать поэтами:

- Запустить в Господа Бога

Тяжелыми предметами.

Расшвырять, сообразно со вкусами,

Письменные принадлежности,

Тряхнуть кудрями русыми,

И зарыдать от нежности.

Не оттого , говорит, я хулиганю,

Что я оболтус огромный,

А оттого, говорит, я хулиганю,

Что я такой черноземный.

У меня, говорит, в одном нерве

И сказуемые и подлежащие,

А вы, говорит, все - черви

Самые настоящие!

В самом деле, не довольно ли с нас, наконец, этих русых кудрей, рыданий от нежности после самого полосатого свинства и вообще «ищущих, протестующих, мятущихся душ»?

Пел в одесском порту «мальчонка»:

Я мать свою зарезал,

Отца сваво убил,

А старшую сестренку

Невинности лишил -

пел и захлебывался от восхищения самим собою, от умиления к самому себе, главное, к тому, что «пропал я, мальчонка, пропал навсегда!». И пришел Горький и сделал из этого острожного лирика соль земли , и мы двадцать лет надрывались от восторга перед Горьким и перед его героем, равно как и перед прочими «скитальцами», оравшими на нас: «Вы жабы в гнилом болоте!» и вообще «запускавшими тяжелые предметы» не только в Господа Бога, но и во вся и во всех. После того, как вся эта братия, во главе «великой и бескровной», камня на камне не оставила от всех наших «идеалов и чаяний», перебила нас сотнями тысяч, на весь мир опозорила Россию, довела ее до пожирания трупов и нечистот, мы как будто опомнились. Но точно ли опомнились? Думаю, что не очень, думаю, что Дон Аминадо не напрасно кричит: довольно, дорогие соотечественники, довольно!

Второе тысячелетие идет нашей культуре. Был у нас Киев, Новгород, Псков, Москва, Петербург, было изумительное зодчество и иконописное искусство, было «Слово о полку Игореве», был Петр Первый и Александр Второй, мы на весь свет прославились нашей музыкой, литературой, в которой был Ломоносов, Державин, Кольцов, Пушкин, Толстой... Но нет, нам все мало, все не то, не то! Нам все еще подавай «самородков», вшивых русых кудрей и дикарских рыданий от нежности. Это ли не сумасшествие, это ли не последнее непотребство по отношению к самому себе? Вот в Москве было нанесено тягчайшее оскорбление памяти Пушкина (- вокруг его памятника обнесли тело Есенина - то есть оскорбление всей русской культуре). А как отнеслась к этому русская эмиграция? Отнеслась как к делу должному, оскорбления никакого не усмотрела. Большинство пошло даже гораздо дальше: стало лить горчайшие слезы по «безвременно погибшей белой березке», в каковую превратило оно Есенина, произведя этого маляра (правда, от природы весьма способного) чуть не в великого художника и убедив себя (в который уже раз?), что Есенины и есть подлинная соль русской земли, самый что ни есть основной русский дух.

Дело, конечно, не в Есенине и не в Есениных, а в нашем отношении к ним, к тому, из чего состоят они. Дело в очень серьезном вопросе, вытекающем из этого отношения: так что же, - значит, нам и наше десятилетнее пребывание в Европе не помогло и нас опять тянет на сиволдай, на самогон, и мы именно на него, на этот сиволдай, на самогон и должны равняться? А если так, если, например, этот самый Есенин со всеми его качествами есть и в самом деле «наш национальный поэт» (как уже сто раз писалось в эмигрантских газетах), чего же нам, позвольте спросить, воротить рыло и от большевизма?

В. Ф. Ходасевич недавно напечатал в «Возрождении» статью по поводу «Романа без вранья» Мариенгофа и по поводу Есенина, героя этого романа2. Статья прекрасная, но все же я совсем не согласен с основной ее мыслью, будто в «трагедии» и во всех качествах Есенина виновата «цыганская власть», как называет Ходасевич власть большевицкую. Нет, «трагедия» Есениных и сами Есенины страшно стары, на тысячу лет старше большевицкой власти , так стары и банальны со всей своей то острожной, то писарской лирикой, что просто уже тошнит от них. «Власть, Чека покровительствовала той банде, которой Есенин был окружен... котора была полезна большевикам, как вносящая сумятицу и безобразие в русскую литературу...» Все так. Еще в «Бесах» было это предусмотрено: «Нам каждая шелудивая кучка пригодится...» Но разве «шелудивую кучку» оправдывает то, что ею пользуются? Большевицкой власти, конечно, было очень приятно, что Есенин был такой хам и хулиган, каких даже на Руси мало, что «наш национальный поэт» был друг-приятель и собутыльник чекистов, «молился Богу матерщиной», по его собственному выражению, Европу и Америку называл «мразью» и в то же время наряжался в шелковое белье за счет американской старухи, мордуя ее чем попадя и где попало, и вообще по всему свету позорил русское имя. Но что ж с того, что большевикам все это было приятно? Тем хуже для Есенина. Он талант, трагическая натура, и посему ему все прощается? Но талант у него был вовсе не такой, чтобы ему все прощать, а «трагедия» его стара, как кабаки и полицейские участки. Ведь и до Есенина был вышеупомянутый «мальчонка», ведь и до него пели: «Я мою хорошую в морду калошею», и во веки веков процветала на Руси белая горячка, в припадках которой и вешаются и режутся. И думаю, что все это отлично знают все проливающие слезы над «погибшей белой березой». А если знают, то почему же все-таки проливают? А потому, очевидно, что и до сих пор сидит в нас некое истинно роковое влечение к дикарю и хаму.

Один писатель как-то жаловался Чехову:

- Антон Павлович, что мне делать? Меня рефлексия заела!

Чехов сумрачно ответил ему:

- А вы поменьше водки пейте.

«Рефлексия», тоска, «надрывы», гражданская скорбь... Помню, мы не раз беседовали об этом с Чеховым, и он упорно твердил:

- Как врач вам говорю: это все от некультурности. Державин, Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Тютчев, Майков и все прочие, подобные им, не пьянствовали и не надрывались. А вот как пошли разночинцы, все эти Левитовы, Нефедовы, Омулевские, так и пошла писать губерния...

Кстати: в нынешнем году исполняется, кажется, сорок лет с тех пор, как погиб один из замечательных русских писателей, принадлежавший к числу тех, кого упоминал Чехов, - Николай Васильевич Успенский. В шестидесятых и семидесятых годах он занимал в литературе одно из самых видных мест, и совсем не в силу каких-нибудь посторонних обстоятельств, а исключительно в силу своего очень большого художественного таланта. Однако он сделал, кажется, буквально все, что от него зависело, чтобы погубить и свою славу, и свой талант. Он быстро бросил работать, стал пьяницей и бродягой, писать стал как попало и что попало и кончил свое ужасное существование в Москве на улице: перерезал себе горло бритвой. Существование это было действительно ужасное и позорное. Мы были с ним земляки, и я о нем много наслышался в Ефремове (уездный город Тульской губернии) и в деревнях Ефремовского уезда, а потом от его тестя и тещи. Эти последние (поп и попадья) жили от нас в верстах тридцати. Узнав о смерти Успенского, я, с мальчишеской горячностью, тотчас же поскакал к ним. Батюшка принял меня ласково, но от разговоров о зяте уклонился, поспешил уйти на пасеку. Зато матушка, - с которой Успенский долго жил как муж с женой, - проявила редкую откровенность:

- Да, сказала она, это все правда, что говорят и говорили о Николае Васильевиче. Несколько лет тому назад он явился к нам вполне босяком, поселился у нас и вскоре увлек и обесчестил мою дочь, - назло мне, как он сам выразился. Назло за что? Но он и сам этого не знал: просто, говорит, захотелось сделать гадость и все тут. Затем он на ней женился, свел ее в гроб, а девочку, прижитую с ней, увел с собой, уходя от нас. Жил он тем, что потешал купцов, мещан и мужиков всяким шутовством, игрой на гармонике, тем, что заставлял своего несчастного ребенка плясать под гармонику и приговаривать всякую похабщину. Он иногда даже брал ее, как щенка, за шиворот и, на забаву мужикам, бросал в реку, в пруд. Вот, говорил он, вы сейчас увидите, православные, образец рационального воспитания, - и трах ребенка в воду! Бог ему судья, замечательный, но ужасный был человек. Тургенев, желая его спасти, целое имение ему подарил. Так нет - он и имение бросил. Оскорбил ни за что, ни про что Тургенева и опять ушел шататься...

И еще кстати о Левитове. Теперь и Левитова никто не знает, не помнит, а меж тем и он когда-то гремел и опять с полным основанием, так как тоже обладал замечательным талантом: из того, что он написал и напечатал, по крайней мере, треть принадлежит к истинным перлам русской литературы. Но и Левитов погиб в белой горячке в одной из московских больниц. И Левитов был горький пьяница и бродяга. И его сто раз пытались (совершенно тщетно, разумеется) спасти, устроить. Я знал одного из этих спасителей, и он мне рассказывал:

- Я однажды Левитова подобрал в такой грязи, в такой нищете, которой вы представить себе не можете. Он у меня отдышался, отъелся, я его одел, обул, предоставил ему прекрасную комнату, снабдил карманными деньгами, - мол, живи, сколько хочешь, поправляйся, работай... И чем же он мне отплатил за все это? Выхожу раз утром, а он ходит по гостиной, куда только что поставили новую шелковую мебель, - и мочится на кресла, диваны... Увидал меня и сделал этак ручкой: «Вот вам, говорит, полюбуйтесь на свою мебель!» А затем вышел в прихожую, взял свой картуз и палку - и исчез...

Впрочем, я, конечно, не сравниваю Успенских с Есениными, - разница между ними безмерная. Все, мною рассказанное о Левитове и Успенском, сущие, конечно, пустяки по сравнению с той чудовищной низостью, до которой дошли прозаики и поэты из острожников и полотеров. Мы о них уже много наслышались и начитались. Например, мы читали в «Современных записках» статью Ходасевича все о том же Есенине, где, между прочим, рассказывается, что у Есенина, в числе прочих способов обольщать девиц, был и такой: он предлагал девице посмотреть расстрелы в Чека, - я, мол, для вас легко могу устроить это. Но все-таки рекомендую непременно прочитать «роман» Мариенгофа. Как документ, это самая замечательная из всех книг, вышедших в России за советские годы. Мариенгоф сверхнегодяй - это ему принадлежит, например, одна такая строчка о Богоматери, гнуснее которой не было на земле никогда3. Но чудовищный «роман» его очень талантлив, действительно лишен всякого вранья и есть, повторяю, драгоценнейший исторический документ.

Я приведу из него всего несколько строк, сравнительно невинных, но все-таки удивительно постыдных для почитателей Есенина: о том, как жулики гримируются под самородков, и сколь уже не ново это искусство. Есенин, в зависимости от необходимости, то воспевавший сладким тенором Иисуса, то с балаганно-наигранной удалью «крывший матом» все и вся на земле и на небе, поучает Мариенгофа, как надо делать поэтическую карьеру:

- Так, с бухты-барахты, не след лезть в русскую литературу, Толя, искусно надо вести игру и тончайшую политику. Трудно тебе будет в лаковых ботиночках. Разве можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга? Вон, смотри - Белый. И волос уж седой, и лысина, а даже перед своей кухаркой, и то вдохновенно ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят. Да и вообще каждому надо поставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас всходил? Тут, брат, дело надо было вести хитро. Всходил в поддевке, в рубашке расшитой, как полотенце, с голенищами в гармошку. Один говорит, что это его, Есенина, в литературу ввел Городецкий, другой - что это ввел Клюев, третий - что это Сологуб, четвертый - что это Мережковский, Гиппиусиха, Блок... А я со всеми соглашаюсь: ввел, ввел... Все на меня в лорнеты, - «ах, как замечательно, ах, как гениально» - а я-то краснею, как девушка, никому в глаза не гляжу от робости! Потеха! Знаешь, я никогда в жизни не носил таких рыжих сапог и такой драной поддевки, в какой перед ними предстал. Говорю, еду в Ригу бочки катать, жрать, мол, нечего. А какие там бочки - за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом... Вот и Клюев тоже так. Тот маляром прикинулся. К Городецкому с черного входа пришел, - не надо ли, мол, чего покрасить, - и давай кухарке стихи читать. А кухарка сейчас к барину, а барин зовет поэта-маляра в комнаты, а поэт-то упирается: где уж, мол, нам в горницу, креслица барину перепачкаю, пол вощеный наслежу... Барин предлагает садиться, - Клюев опять ломается, мнется, да нет, мол, мы постоим... Так, стоя в кухне, и читал ему стихи...

- Тут, - рассказывает Мариенгоф, - Есенин помолчал, глаза его обернулись в серые, злые. «Меня, - продолжал Есенин, - недели три по салонам таскали, я им похабные частушки распевал под тальянку... Ух, как ненавижу я всех этих Сологубов с Гиппиусихами!»

Возрождение (Париж). 1927. ? 800. 11 августа. Впоследствии некоторые материалы из этой статьи вошли в книгу "Воспоминания".

1 Дон-Аминадо - псевдоним поэта и сатирика Аминада Петровича (Аминодава Пейсаховича) Шполянского (1888--1957). С первых дней эмиграции стал фельетонистом «Последних новостей». Выпустил книги «Дым без отечества» (Париж, 1921), «В те баснословные годы» (ариж, 1951), «Поезд на третьем пути» (Нью-Йорк, 1954) и др. Отзыв Бунина о первой эмигрантской книге Дон-Аминадо см.: Бунин И. «Дым без отечества». -- Общее дело. 1921. ? 346. 27 июня. (См. также: Бунин И. «Дым без отечества». - Автограф. 1995. ? 9. 15-25 декабря. Публ. О.Василевской.) Стихотворный фельетон Дон-Аминадо «Без заглавия» был опубликован в газете «Последние новости» (1927. ? 2320. 30 июля).

2 Статья В. Ф. Ходасевича «Цыганская власть» (Возрождение. 1927. ? 751. 23 июня) посвящена разбору книги А. Мариенгофа «Роман без вранья», изданной московским издательством «Прибой». Ходасевич отмечал, что книга действительно кажется правдивой, потому что, «изображая имажинистско-большевицкую Москву очень неприглядной», сам автор «этой неприглядности не чувствует».

3 Строчка из «богоборческой» поэмы А. Мариенгофа «Магдалина» (1919).

«К ПИСАТЕЛЯМ МИРА»

«Группа русских писателей» прислала в Париж из России1 - «с великим риском, с риском для жизни», по ее собственному выражению, - свой крик о спасении, обращенный «к писателям мира».

Представители великой русской литературы, внесшей в сокровищницу мировой литературы бесценные дары, влиявшие на жизнь всех цивилизованных народов, вопиют из той преисподней, в которую обращена ныне вся великая страна наша:

«Почему вы, прозорливцы, проникающие в глубины души человеческой, в душу эпох и народов, вы, ухо, глаз и совесть мира, почему вы проходите мимо нас, обреченных грызть цепи нашей тюрьмы? Почему вы, воспитанные на творениях также и наших гениев слова, молчите, когда идет удушение нашей литературы в ее зрелых плодах и ее зародышах? Послушайте нас, откликнитесь! Нам нужна только ваша моральная поддержка, ваше моральное осуждение жесточайшей из деспотий, которой является коммунистическая власть в России. Ваш голос нужен не только нам и России. Подумайте и о самих себе: с дьявольской энергией, во всей своей величине, видимой только нам, ваши народы толкаются на тот же путь ужасов и крови, на который десять лет тому назад был столкнут наш народ. Мы лично гибнем. Многие из нас уже не в состоянии передать пережитый нами страшный опыт потомкам. Познайте его, изучите, вы, свободные! Сделайте это - нам легче будет умирать. Из нашей могилы заклинаем вас: вслушайтесь, вчитайтесь, вдумайтесь в наше слово!»

К писателям всего мира обращаюсь и я (и горячо зову присоединиться ко мне всех русских писателей, сущих в изгнании): да, вслушайтесь, вдумайтесь, отзовитесь на этот потрясающий вопль!

Семь лет, прожитых мною в Европе, целых семь лет с несказанным изумлением и ужасом восклицаю я внутренне: да где же вы, «совесть мира, прозорливцы», что же молчите вы, глядя на то, что творится рядом с вами, в цивилизованной Европе, в христианском мире?

Мы, писатели-изгнанники, не раз пытались своими воплями заставить очнуться европейский мир, обезумевший и окаменевший в своих материальных расчетах. Слышали ли вы нас, «писатели мира»? У меня горит лицо от стыда за себя, за свою новую, может быть, напрасную попытку, - и все-таки я снова и снова говорю:

- Отзовитесь!

Возрождение (Париж). 1927. ? 775. 17 июля

1Присланное из России письмо группы писателей, датированное маем 1927 г., было опубликовано во всех крупных изданиях русского зарубежья. См. вступительную статью.

Вступительная статья, публикация, подготовка текстов и примечания О.Б.ВАСИЛЕВСКОЙ

ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА  |  УЧЕБНЫЕ МАТЕРИАЛЫ